Планета под следствием - Энн Маккефри

Лузон направлялся в сторону Долины Слез, прямо на восход, что, несмотря на солнечные очки, делало вождение крайне сложным.

Девочка немногим могла помочь, поскольку была слишком невежественна и не умела пользоваться картой. Она могла только указать направление, в котором шла, когда Мэттью впервые увидел ее в обществе кошки. Однако Мэттью надеялся, что позднее девочка еще окажется ему полезной.

Теперь девочка совсем не говорила; она сжалась в комок на сиденье рядом с Мэттью, вцепившись обломанными ногтями в ремень безопасности так, словно от этого зависела ее жизнь. Это раздражало Лузона, который считал себя чрезвычайно хорошим водителем. Он сосредоточил внимание на так называемых следах, по которым ему приходилось двигаться; Брэддок следил за компасом, особенно в те моменты, когда им приходилось менять курс, огибая естественные препятствия, преодолеть которые не мог даже снегоход. Только один раз девочка вскрикнула, и Лузону послышалось в ее голосе с трудом сдерживаемое облегчение.

— В чем дело, малышка? — спросил он, стараясь вложить в эти слова всю возможную доброжелательность.

— Нет-нет-нет, ничего, добрый сэр, — ответила она, и у него возникло смутное ощущение того, что, чтобы ответить ему, ей пришлось слегка повернуть голову. Он взглянул в зеркало заднего вида, но не увидел ничего, кроме заснеженных долин и гор.

— Должно было быть что-то. Ты не сказала ли слова с тех пор, как мы уехали. Разве ты не рада быть в моем обществе?

— Вы очень добры, сэр.

— Тогда поделись со мной своими мыслями.

— О, сэр, я совершенно недостойна того, чтобы делиться чем-то с кем-либо. Я просто увидела красивую тень...

Мэттью сразу же понял, что она просто уклоняется от ответа: он нигде не видел того, что девочка определила как “красивую тень”. Однако он не намеревался загонять и без того робкого ребенка еще глубже в ее раковину — девочка и без того была необщительна, — а потому решил оставить эту тему.

На то, чтобы добраться до Долины на снегоходе, ушло четыре дня. Козий Навоз выглядела несчастной и, когда ей это позволялось, молчала. Это путешествие было для нее тем же, чем был в Долине сон: отдыхом, краткими мгновениями, когда ей казалось, что она где-то далеко, но при этом ей ни на миг не удавалось забыть, что она проснется в Долине.

Она путешествовала с доктором Лузоном не потому, что он пообещал освободить и удочерить ее. Она знала, что бесполезно питать такие надежды; кроме того, она была не из тех, по отношению к кому держат слово. Она ехала с Лузоном, потому что знала, знала всегда, что рано или поздно проснется в Долине Слез, где ей суждено будет жить до конца дней своих. Беспросветная, безнадежная уверенность. Когда она была с Коакстл в се Доме, возникла было надежда, что она станет свободной. Рядом с Коакстл, которая сама была свободной, это казалось возможным. Как только она снова оказалась среди людей — даже среди счастливых, смеющихся людей, тех людей, которые не знали, что она недостойна их жалости, людей, которые, конечно, лгали, притворяясь, что она им небезразлична, — как только она оказалась среди них, она поняла, что обречена вернуться в Долину.

И кто лучше доктора Лузона, который был похож и непохож на Пастыря Вопиющего, подходил для того, чтобы отвести ее туда? Он не бил ее, не пытался ее щупать. Он вообще не выказывал к ней интереса. Единственным вредом, который он ей причинял, были вопросы о Долине, о Пастыре, о Премудростях и Великом Звере. Он и о Коакстл ее расспрашивал, но девочка не хотела ничего говорить о большой кошке — даже доктору Лузону.

Весь день миля за милей за ветровым стеклом снегохода плыли снега — снежные горы, снежные равнины, снежные долины и снова снежные горы. Они проносились мимо полузамерзших рек, мимо проталин, которые приходилось объезжать, через леса и по тем возвышенностям, где лес просто не мог расти, мимо следов, оставленных кроликами, лосями и лошадьми. Девочка задумалась о том, были ли у этих лошадей рога — как у той, которую она мельком видела давным-давно. Сначала ей нравилось путешествовать так быстро, но вскоре она вспомнила, что стремительно летит к тому месту, где ей вовсе не хочется быть, и удовольствие сменилось безнадежным отчаянием.

Ночи были тяжелы: именно ночью начинались расспросы, и, засыпая, девочка, казалось, слышала проповеди Пастыря, отдающиеся в ушах, как это всегда бывало в Долине.

Но одна вещь”, которая была известна только девочке, помогала переносить все это: за холмом, или за ближайшим кустом, или на дереве, или вдалеке, на краю Долины, всегда присутствовала туманная фигура, похожая на тень облака. Эта тень следовала за ними, она стояла на страже, словно бы охраняя девочку. А когда малышка просыпалась среди ночи, вспотев в своей новой теплой зимней одежде, в ее голове звучало мурлыканье и песня, которой Коакстл убаюкивала ее:

Спи, малышка,Пусть тебе приснитсяДень, когда ты в первый раз глаза откроешь.Спи, малышка,Пусть тебе приснитсяДень, когда твой хвост будет длинным.Спи, малышка,Сладко, сладко спиВ Доме, где тебя никто не тронет,В Доме, что всегда тебя укроет,Спи, малышка,Сладко, сладко спи:На рассвете выйдем на охоту...

Когда это случалось, бывало, что плохие сны не возвращались; иногда она просыпалась без страха перед светом солнца.

Такой была и ночь перед тем, как они достигли Долины. Когда она увидела Долину, от страха у нее перехватило дыхание. Вода спала, и земля была покрыта грязью, снегом и новым льдом.

Она хотела сказать доктору Лузону: “Остановитесь!”, — но он не стал бы ее слушать. Он приказал Брэддоку ехать прямо в Долину. Когда снегоход остановился, их немедленно окружили Праведные.

В большинстве своем они никогда не видели снегохода. Кто-то в ужасе вскрикнул:

— Великий Зверь!

— Нет, ангел Компании, — отвечали другие. Но когда Праведные увидели девочку, они растерялись. Асенсьон-Вознесение, стоявшая с краю, наградила ее тяжелым взглядом и куда-то ушла, но вскоре вернулась с самим Пастырем.

Пастырь выглядел как-то более обыкновенно, он словно бы съежился, усох. Он был гладко выбрит, чтобы подчеркнуть, что, в отличие от других мужчин, которые были обязаны носить усы. Пастырь чист. По той же причине его волосы были коротко подстрижены, хотя женщины волос никогда не стригли — за исключением тех случаев, когда за дурные поступки их наказывали позором.

Сначала Пастырь смотрел на доктора Лузона не слишком дружелюбно, хотя на первый взгляд он и выглядел совершенно спокойным, умиротворенным и отрешенным — как и всегда, когда не проповедовал, — пока не впал в ярость. Однако и после этого он заговорил мягко: