Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

интересует меньше, чем жизнь соотечественников на чужбине. Например один хороший писатель, повесть которого "Блюз жестяных крыш" я очень любил — работал в швейцарском музее караульной старушкой, почти экспонатом.

Итак, все приехавшие начинают думать об именно русской истории своего нового места, а она ещё не была написана. И Шишкин ощутил себя в своём роде Карамзиным, своего рода русским путешественником, описывающим Европу. Итак, чтобы не чувствовать себя в некотором вакууме, русский человек должен знать, что в этом городе есть родственники, друзья, знакомые.

Шишкин придумал идею путеводителя, как ни странно, в Париже. Он приехал туда пронзительно холодной зимой, город был холоден и неуютен. Город совершенно не соответствовал представлениям о нём, которые есть у всякого читающего русского — компиляции Хеэмингуэя и прозы русских эмигрантов. И вот современный странник обнаружил этот город почти русской зимой. Всё было выморожено, фонтаны превратились в глыбы льда, в метро стало нельзя войти, потому что туда переместились все клошары с улиц. Клошары принесли туда все свои запахи, а уличные кафе закрылись.

Шишкина водили по этому непонятному городу, и вдруг, указав на заиндевевший неприметный дом сказали:

— А вот здесь Гоголь работал над "Мёртвыми душами".

И тут что-то щёлкнуло, реальность вошла в предназначенные для неё пазы. Мир сдвинулся, этот дом, промёрзлые улицы, и весь Париж стали какими-то другими.

Вот тогда Шишкин решил сделать Швейцарию своей, населить её знакомыми и друзьями. А для русского за границей знакомые и друзья — это русские, побывавшие в этой же стране раньше него. Так родилась «Русская Швейцария», потому что в этой стране транзитом или навсегда действительно побывала вся русская культура. Это императоры и революционеры, писатели и художники.

Потом Шишкин сказал:

— Я понял, что, на самом деле, Бунин и Достоевский и многие другие писатели — мои родственники там, я их нашёл в этих чужих городах. И дома, в которых они жили, сохранились, как сохранились улицы, по которым они ходили. В результате поиска родственников получилась книга, которая, по сути, есть культурно-исторический путеводитель, главы которого посвящены городам.

Много лет назад мы сидели в его квартире, и безумие девяностых плыло под нами. По широкой реке улицы Чехова катились в своих лаковых машинах овальные люди. "Умц-умц-умц" ухало внутри этих машин с будущими покойниками. Накануне Шишкин обнаружил в подъезде труп — правда, совершенно не богатый.

Жизнь плыла, как брошенный плот и вот Шишкин придумал такую метафору писательства как коллекционирование градусников. Коллекционера градусников, говорил он, может понять только такой же коллекционер. Причём именно тот, у кого в коллекции не хватает какого-то экземпляра. Метафора эта росла, ширилась и проза, ставшая известной, его, Шишкина, проза следовала этой метафоре.

Эта проза никому не навязывалась, потому что страсти, бушующие в душе коллекционера, бессмысленно навязывать другому. Говорили о трудности чтения его романов, между тем, для коллекционера строй его письменной речи, сбивчивое многоголосие было завораживающим, будто чужие градусники, искрящиеся стёклами и ртутью в трубочках.

От ночного разговора ты не ждёшь сюжета, в нём не строга драматургия. Это и стало главной ошибкой многих криков — они подошли к ночному разговору с линейками и штангенциркулями, а он распадался и менял цвет под их руками.

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2005

История про писателя Шишкина (III)

Потом он получил Букеровскую премию и о нём начали писать много глупостей, забывая, что его тексты страстные, но не учительские. Хотя сам Шишкин, как и я, побывал учителем.

Мы снова заговорили о литературе — и непонятно, где это было: на улице Чехова, у меня на площади Маяковского, или на улице Красной Сосны в Цюрихе.

— Ты делаешь то, чего я старательно хочу избежать, — сказал он. — Ты хочешь рассказать время. А я вот не хочу, это что-то другое. Вот было две причины наших литературных трудностей, одна из которых уже отпала — это цензурные соображения. Их нет не потому что я уехал, а потому что они исчезли сами. А вторая причина, которая актуальна всегда — это сам текст. Ты должен придумать какую-то вселенную, и вот вспоминаешь о другой, уже готовой, и помещаешь героев туда. То же самое и я хочу сделать сейчас, но кому-то нужно придумать гипотетическую Россию, чтобы с её помощью лучше посмотреть на Россию сегодняшнюю.

А мне история нужна не для того, чтобы войти в Россию, а для того чтобы избавится от неё. Я хочу написать роман, в котором от начала до конца, от жизни до смерти герои будут переживать человеческие проблемы, а не те, которые ставит перед ними политика.

Вот я написал роман, где герой всю жизнь свою борется с Россией, с теми переплётами, в которые он попадает, потому что живёт здесь. А потом мне захочется написать о людях, которые мучаются по другим причинам, не по тем, что мучают людей сейчас в этой стране. Для этого мне нужно поместить их не в России, но одновременно и в России, ведь герои русские, говорят на русском языке, поэтому я придумываю ту страну, в которой всё, что есть нечеловеческого, исчезло.

— Ага. — сказал я. — А мне как раз интересно время. Мне безумно интересно время. Я как-то даже придумал фантастический рассказ про то, как учёные начали делать жидкое время, только ужасно холодное.

Я бы всю жизнь писал о времени, стоял бы как фотограф, который фотографирует увеличение трещины на стене или распускающийся цветок — или как медленно меняется освещение. Или как растёт температура на градуснике. Сейчас, правда, много кто этим занимается.

Тогда Шишкин прервал меня, и рассказал следующую историю:…

Извините, если кого обидел.

25 сентября 2005

История про писателя Шишкина (IV) — история про чужие романы

И он рассказал эту историю.

— Торопиться не надо, — говорил он, — никто не может меня опередить. Никто не может написать за меня мой роман. Знаешь, у меня есть одна знакомая, которая меня несколько раз сильно выручала. Однажды у нас состоялся следующий диалог: «Миша, вы пишете роман?» — «Пишу» — «А герой там такой-то?» — «Такой-то» — «А действие происходит там-то и там-то?» — «Там-то и там-то» — «И в такое-то время?» — «В такое-то время» — «Так ваш роман уже написан. Смотрите в библиотеке такой-то журнал». Я в испуге прибегаю в библиотеку и лихорадочно читаю этот журнал. На меня накатывает ощущение счастья — потому что это совершенно другой роман, не мой. Смысл