Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Вот Швейцария и швейцарец во взаимной связи».

Все вспоминают по-разному, потому что общих мнений всё-таки не бывает. А интернированные советские военнопленные вспоминали, наверное, всё это несколько по-другому.

Шишкин написал путеводитель по стране Ставрогина и Мышкина. Но путеводитель получился не по стране, а по культуре.

Извините, если кого обидел.

26 сентября 2005

История про русскую Швейцарию (ещё одна)

Как-то, прогуляв банковский семинар я пошёл смотреть на мёртвых и меньших. Сначала я двинулся в цюрихский зоопарк — он расположен на горе, так, что с него видно другой край озера, а домов не видно.

Долго я глядел на обезьян. Передо мной сидело семейство орангутангов. Папа целовал пальцы маме — на руках и на ногах. Сынку не целовали, и он всё время лез под пальцы и губы. Смотрю я на них, отчего-то вспоминая Шкловского. Глядел на помятого носорога, на чистеньких пингвинов в одном открытом вольере, где из-под металлической дверцы, видны чьи-то ноги (лапы) это не то ноги слона, не то лапы черепахи с галапагосских островов. Черепах много, много кенгуру. В этом зоопарке была одна действительно хорошая задумка — у клеток в террариуме есть стульчики — если скорпион залез погреться под камушек, то можно посидеть, подождать, пока он выползет.

А потом я отправился на кладбище, что было буквально через забор от пингвинов и слонов.

Хотел я посмотреть на могилу Джойса, да забыл спросить, как её найти. И оттого вспомнил старую историю. Одна советская девушка, комсомолка и отличница, решила посетить могилу Бертольда Брехта в Берлине.

Нормальное желание, я бы сказал. Но в середине своего пути девушка сообразила, что не знает, где она находится, и вот выбрала в трамвае одного пузатого бюргера посолиднее, подсела и завела разговор.

Но только она успела сказать:

— Ich schuldng, bitte… — как поняла, что забыло нужное слово. Собственно, она забыла ключевое слово «fridhof». И как все мы, начала объяснять отсутствующее слово через его определение. В итоге она, чётко выговаривая фразы и глядя бюргеру в глаза, произнесла:

— Ich suche aine platz, wo gesterben schlafen… (немец позеленел). Она продолжила:

— Маine Mutter, die Ihren… (немец задрожал мелкой дрожью и стал рваться к выходу) Und Bertold Brecht…

— Oh! Na ya! — бюргер просиял, нездоровая зелень отлила у него со щёк и он назвал правильный трамвая, на который надо пересесть, название остановки и, — о Боже! — двухзначный номер кладбищенского участка.

Но, говоря в сторону, большая часть москвичей средних лет сумеют объяснить, где в их городе похоронен Высотский, я полагаю.

Так или иначе я повиновался интуиции и ничего не спрашивал. Я ориентировался на то, что Джойс умер в январе 1941, и это должен был быть не самый свежий участок. Впрочем, оказалось, что довольно много людей литературного вида шло с цветами в нужном направлении. Действительно, тут же обнаружился сидящий тонконогий человек в очёчках. Всё в этом бронзовом человечке было неумеренно: палочка — неумеренно суковатая, книжка в руке, правая нога неумеренно высоко закинута на левую.

Однако толпа народу проходила мимо и шла дальше.

Оказалось, что дальше под простым деревянным крестом Элиас Канетти. Из двух нобелевских лауреатов на десять метров кладбищенской грядки граждане выбирали младшего.

Лежат монетки — толстый фунт стерлингов, 100 эре, франки и сантимы, дайм, пара пятицентовых американских «никелей», марки и португальская мелочь, сто лир и корейский металл неизвестной ценности. Честно положил солидный русский полтинник, то есть пятьдесят рублей — вот уж кого-чего, а русских денег тут не было.

Я проснулся утром, и, ощущая терпкий запах чужих волос, понял, что что-то случилось. Какая-то сонная мысль, как сигаретный дым струилась вокруг моей головы. И тут я вспомнил, что меня поразило. В тот день утром я забыл имя и отчество Пушкина.

Это было, видимо, знамение.

Надо было уезжать из Цюриха на север, покидая красные корпуса Rote Fabrik и холмы и горы, другие города этой земли и этот город, где по ночам звенят своими мачтами маленькие яхты, качаясь на волне Цюрихского озера. Звон этот тих и странен, будто звон длинных серёг, струящихся от ушей к ключицам. Звон печален, звон этот — как унылое коровье стадо на склоне. Я ехал мимо призывных пунктов, армейских плакатов, какой-то укрытой военной техники. Может, потому что у нас страна больше, кажется, что техника спрятана, что она находится в отведённых для неё местах. Тут же, в малом пространстве, она то выпирает из-за сарая, то высовывает хобот из-за дома. В отличие от моей страны всё это стреляло редко.

Извините, если кого обидел.

26 сентября 2005

История про Измаил (я всё о Шишкине)

Идут в молчании глубоком

Во мрачной, страшной тишине;

Собой пренебрегают, роком;

Зарница только в вышине.

Державин. На взятие Измаила.

Измаил брали многажды. История битв у стен этой крепости писана кровью. Первый раз, в 1770 его со своим корпусом брал Репнин. В декабре 1790 его брал Суворов. В третий раз Измаил был взят русскими войсками в сентябре 1809 года. В четвёртый раз его штурмовали в 1877. Наконец, его заняла Советская Армия в 1944.

Роман Михаила Шишкина к этим боевым действиям отношения, казалось бы, не имеет. Там есть и балаганный аттракцион с мышами, что бегут по груде сыра наверх, будто штурмуют Измаильскую крепость. Но "Взятие Измаила" — роман о России вообще, включающий в себя сотни историй с бесконечным движением вокруг стен одной и той же крепости.

Роман писался долго — тот самый случай, когда можно сказать «много лет». От первого варианта, что я читал давным-давно, остался, кажется, только возглас «Ликуйте, афиняне!», что роняет время от времени присяжный поверенный, пробегающий по его страницам.

И прислоняется один из героев ухом к двери: «Кто там?».

А из — за двери: «Кто в кожаном пальто! Не знаешь, что ли, что задрожали стерегущие дом, и согнулись мужи силы, и перестали молоть мелющие, потому что их немного осталось, и помрачились смотрящие в окно, и замолкли дщери пения, и зацвел миндаль, и отяжелел кузнечик, и рассыпался каперс. Отворяй! Вот тебе перо, пиши свои показания, все без утайки, про себя и про всех. Нам все важно. А главное, детали, подробности. Здесь такое дело, что важна каждая мелочь. Каждое брошенное на ветер слово. Для нас все, абсолютно все имеет значение. Короче, от того, что