Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Коринфа: взяли на корабль пассажира, а тот оказался пророком, оживил селёдку, ускакавшую по скользкой палубе за борт, и ладно бы одну рыбёшку, а то целую бочку, вследствие чего команда осталась без провианта. Ешьте, не голодайте, живите, не умирайте. Души, учит Гераклит, происходят из влаги, но при этом склонны высыхать. Злым, чужим приходится говорить — да, своим, близким, любимым — нет. И как можно быть в чём-то уверенным, если завтра громовержец встанет не с той ноги и придётся жертвовать отчий дом на трирему, или отправишься в Сиракузы к тётке на блины, а попадёшь к морским разбойникам, или спящего прирежет тебя беглый раб. Путник, куда ты идёшь? Думаешь, в Спарту?»

Извините, если кого обидел.

27 сентября 2005

История про венерины волосы

Шишкин сделал свой роман очень интересно — текст состоит из протоколов, писем, дневников. Одно перетекает в другое, герои передают друг другу эстафетную палочку повествования, потом вдруг швыряют её под ноги, уходят за кулисы, плача… Они кажутся движущимися хаотично, но неумолимо встречаются — как Смерть с недотёпой-слугой на базаре. Тот выпросил у хозяина коня, чтобы гнать в родную Самарру, а Смерть удивилась, отчего он здесь, а не в той самой Самарре. Так и герои — сопротивляются, но едино — плавятся в одном котле.

Есть ещё одно обстоятельство — способ чтения этого текста.

Шишкина хорошо читать не отрываясь, будто погружаясь в плотную и вязкую реку — сначала ты с трудом разгребаешь руками, но вот уже тебя подхватило течение, дно ушло в никуда, и ты плывёшь в неизвестность.

И снова — всё начинается со стандартных протоколов, с бюрократического пинг-понга в вопросы-ответы: зачем приехали к нам? Чего надо? Что дома не сидится? И беженцы-просители, будто у врат рая униженно бормочут иммиграционному чиновнику, будто Святому Петру:

— Мы хорошие, мы достойные, дайте помереть у вас. Дожить, додышать. Дайте отъесться, подкормиться, забыть про уродов-начальников, взяточников и ксенофобов. Дайте, уроды, что вам, жалко?

И снова плывёшь через разговоры через переводчика с бесстрастным привратником. Только вдруг механические вопросы вдруг превращаются в странные. Начнёт человек о несчастьях и горе своём, а ему голос и говорит: при том, при том. Всё надо, надо про всякую тварь рассказать, про всякое душевное движение.

— Важно, — говорит голос, — каждое слово. Любое, вот история про верблюда тоже важна. И голос вкрадчиво так говорит, помните, дескать, когда в детстве вас везли на поезде, тогда, когда воинский эшелон шёл по жаре, и когда вы увидели первого верблюда, вдруг вспомнили отца. Он у вас был машинистом и рассказывал, как вёл состав через пустыню и увидел на путях верблюдов, они слизывали росу с рельсов. Ваш отец гудит, они врассыпную, а один побежал не в сторону, а по путям, прочь от поезда. Состав уже не мог остановиться, и ваш отец его сбил. Помните?

Тут человек, вызванный на допрос чужестранным механическим голосом, ужасно пугается, кричит — откуда, дескать, это известно?

— Откуда, — отвечают ему, — откуда-откуда — от верблюда. Того самого. Не смог ваш верблюд пролезть в игольное ушко и вот бежал от вашего отца по рельсам.

Ты выслушиваешь историю про верблюда, но автор снова окунает тебя в обочинный сюжет, где по комнате всюду следы: недоеденные блинчики с творогом, которые попробовали убийцы, а значит, оставили слюну, окурки с губной помадой, «в пепельнице сгоревшая спичка с обугленным хвостиком, стаканы с отпечатками пальцев, следы правого ботинка сорок пятого размера, что заставляло думать об одноногости злодеев, но следственная группа не нашла никаких улик и зацепок, и в пресс-бюллетене, зачитанном на брифинге, утверждалось, что убийца — гигантский свирепый орангутанг, который вылез в окно, захлопнувшееся само собой, когда зверь убегал. Опускаю в целях краткости, ведь скоро обед, в животе уже урчит, а мы ещё только в самом начале, потому и описания убийств людей, о которых мы ничего толком не знаем, не вызывает ни особого горя, ни гнева, ни жгучего протеста, все мы, выпучив глазки, ляжем на салазки, опускаю, повторяю, остальные злоключения чемоданчика, зашифрованное письмо, близнецов, похожих, как две капли воды, потайные ходы, разбитое снаружи окно — если осколки внутри, и разбитое изнутри, если осколки снаружи, и, хотя вовремя не залаявший пёс наталкивает на мысль, что убийца ему знаком, перехожу к вашим заключительным показаниям, к финальной погоне, в которой слабовато закрученный сюжет достигает апогея».

Эту историю можно переместить из «Венериного волоса» обратно — во «Взятие Измаила», что говорит о том, что Шишкин на самом деле пишет одну книгу, только печатает из неё куски поочерёдно. Это мне очень нравится, потому что одна красивая девушка-критик писала про меня тоже самое.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2005

История про волос, он же папортник

Так и что? Всё опрокидывает нас обратно, к тому типу письма, что напоминает ночной разговор, когда над городом набухает летний дождь, когда жизнь ещё не совершена и всё пронзительно — мы не придумываем сюжеты ночных разговоров. В них нет мхатовской сверхзадачи, они сами по себе.

И их накал не измеришь никаким градусником, в какой коллекции он не содержался бы.

Нет, конечно, с Павичем я сравнил Шишкина сгоряча — только из-за плотности ассоциаций на сантиметр строки, ну, и потому, что — вложись рекламист в этот роман, станет он популярнее Павича. Да хоть с Прустом его сравнивай — всё криво. Шишкин — свой, свойский, несмотря на расстояние между Москвой и Цюрихом. Он тот тип писателя, который похож на несчастную работницу Тульского самоварного завода, что выносила со службы детали, а дома вместо самовара выходил то автомат, то пулемёт. Так и у Шишкина — начнёт он пересказывать литературные сюжеты, кидаться античными именами и прозвищами — так все о России да о любви получается, как пустит героя по вечному городу Риму, так всё лезет у него, будто трава через мостовую — любовь к отеческим гробам, да Рим за номером третьим. Ты маленький, а жизнь большая, любви не хватает и время вязкой волной смывает тебя.

И вот ты пловцом-песчинкой плывёшь в этом водовороте судеб, движение нескончаемо, слова плотны.

Нет, чтение не сколько сложное, сколько завораживающее.

Газетная страница разевала рот, надо мне было от Шишкина комментарий, и он написал что-то, чтобы заткнуть бумажную пасть: «Роман о самых простых вещах. Без которых жизнь невозможна. Венерин волос — это травка-муравка, папоротник,