Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

который в Риме, мимолетном городе, сорняк, а в России — комнатное растение, которое без человеческого тепла не выживет. … Роман — о преодолении смерти, о воскрешении словом и любовью. Я писал его в Швейцарии, во Франции, в Риме. Он очень русский, но одновременно выходит за границы русского мира, не помещается в них. Россия — только малый кусочек большого Божьего мира. Роман о бегстве в Египет. Царь Ирод — это не география, а время».

А еще — это роман о том, что русскому за границей счастливо редко и хреново часто, а как приблизишься к редьке и хрену — станет не сладко, а голодно. Да и не в голоде дело, а в том, что есть люди, у которых сердце разорвётся от приближения к Родине — точь-в-точь, как в той фразе о двух любовниках, что так любили, что не могли жить вместе.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2005

История про Платонова

Надо сказать, что в литературе есть система мест, будто в безумном пятичасовом чаепитии — вот автор детективов, вот исторический романист, вот женская проза, вот поэт, а вот поэтесса.

Есть за этим столом стул для романиста-духовика. Он должен дудеть на своей трубе, а читать его не обязательно.

Некоторая трагедия Шишкина в том, что о нём обязаны писать. Ведь жизнь рецензента печальна и уныла, книг много, всех не переброешь, денег немного, а написать надо занимательно — вот в Шишкина и вчитывают что-то, какие-то унылые собственные мысли. Делают из него тенденцию. Романист-Высокая-Духовность?.. Шишкин! Фрукт — яблоко, птица — курица.

Рецензии — что тосты, встаёшь с рюмкой в руке, отчаянно ненавидя юбиляра, не зная, что сказать, лишь слово «тенденция» маслиной катается во рту… Тьфу, пропасть!

Не надо забывать, что это ночной разговор двух коллекционеров градусников. Вот один, худой, говорит:

— Знаешь, я написал такое эссе «О немцах в русской литературе», то есть не «пришлось», — и я был счастлив совершенно, когда я пару месяцев читал всё, что было у меня на полках, у друзей в домах. Обычно ведь читаешь первый ряд, а тут я прочитал и первый, и второй ряд. Конечно, до третьего дело у меня не дошло, но кое-что, может быть, я прочитал и из третьего ряда. И я понял, что Чернышевского я люблю точно так же, как и Толстого, я их не разделяю. Помню, как в школе я ненавидел все это, а теперь прочитал от начала до конца со слезами умиления. То есть, русскую литературу можно сравнивать с любимой женщиной, в которой «любишь все части тела».

А второй, толстый, ему отвечает:

— Интересно, что никто из нас не упомянул Платонова.

Ему говорят, и нет в этом последней истины, решённой до конца:

— У него нереальный мир, мир, где все герои — поручики Киже. Не один, а все, и к тому же он очень страшный писатель не теми даже, в общем понимании страшными вещами, такими как «Котлован», а простым описанием механических людей, завораживающей красотой их жизни.

Меня он совершено потряс, когда я ещё в школе прочитал «Чевенгур». Он, конечно, абсолютный гений, которые в литературе являются тупиками. Они в своём пути дошли до конца. И нужно только в конце этого пути поставить памятник, а литература должна просто обогнуть это место и двигаться дальше совершенно в другом направлении. Это такие писатели как Платонов, Борхес, ещё кто-нибудь… Эти люди создали свой язык, и никакого диалекта здесь не получится.

— А не слишком ли много тупиков? Можно ли тогда вообще куда-нибудь двигаться? Всё-таки есть движение. Тут ведь, как с крысоловом — если мы скажем крестьянской общине, что истребили всех крыс (пускай не мы), то нас погонят прочь…

— Ну, погонят. Будем с градусниками в мешках странствовать.

— Хорошо, если в мешках, а то лежать с градусником подмышкой…

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2005

История про справедливость

В этот момент что-то грохнуло на улице — то ли (редчайший случай) уронили цюрихский мусорный контейнер чёрные, как крепкий чай, цейлонские рабочие, то ли столкнулись два Мерседеса у театра «Ленком», толи взорвался у меня под окнами авторитетный человек Сильвестр. Оба полезли на подоконник смотреть, и нескоро продолжили.

— …А это — как выйдет. Набоков, например, стоит не в конце, а прямо на дороге. У Набокова ещё можно что-то взять, а у Платонова нельзя взять ничего. У Набокова можно взять то, что ты называешь любовью к детали, спокойно этим пользоваться, чтобы это стало частью тебя.

— Я бы взял у Платонова — странное отношение к комфорту, или, скорее, к дискомфорту. То, про что мы говорили с самого начала — то, когда, страна, окружение, с самого начала бесчеловечны, а люди живут в этих обстоятельствах, не страдая. Вот, например, фраза «и он искоренил потребность жизни в своём теле» — между тем есть песня Галича, где герой болеет чем-то давно искорененным в советской стране. Партия ему говорит: «Вставай, не порти нам статистику!» — и перестает течь жизнь из пальцев, перестает из желез. Метафора продолжается. Знаешь, что ещё? У Платонова есть особое отношение к справедливости. Все события у него несправедливы.

— У Платонова весь стиль выражает радостное ощущение счастья, с которым человек может жить в аду. Ему удалось так составить слова, что из каждой запятой это прёт, и в этом смысле его способ писать — тупик.

Шишкина бессмысленно было сажать перед залом, требовать нравственных максим — дело это дурное. Писатель может перед публикой разве рассказать историю, развеселить кого-то или сказать тост. Сколько я не слушал публичные речи исчезающего племени писателей, всё это было как-то уныло и печально — как вдова на похоронах.

Впрочем, тостов я не любил никогда, и почитал только их почти уваровскую триаду — с Богом! за родителей, и за тех, кого с нами нет. Нет, пусть писатель расскажет анекдот, и бредёт домой к столу. Или лить вино в душной московской ночи, посреди бандитской войны, народного угрюмства и надежды детей, на то, что они вырастут.

Или же рассматривать свою коллекцию градусников — если он одинок.

Извините, если кого обидел.

28 сентября 2005

История про ночные разговоры

Ночь кончалась, как кусок колбасы, и мы доедали обрезки.

Мне надо было встать и тащится во всю длину улицы Чехова или ехать на поезде в иностранный город К.