Наследница трех клинков - Дарья Плещеева

– Ты только тогда, сударь, стал искать виновника в окружении Егуновой, когда совсем след девицы утратил? – строго спросил Степан Иванович. – Плохо. Я был о тебе лучшего мнения.

– Сам понимаю и каюсь, – Бергман развел руками. – Но я у злодеев на хвосте сидел! На плечах висел! Немного оставалось, чтобы захватить их в Царском Селе вместе с девицей! Но, ваше превосходительство, по-русски говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. Если бы не оплошность моя, то я бы не стал свидетелем очень важной беседы, такой, что в прежние времена вошел бы к вам сюда с криком: «Слово и дело!»

– Ого! Продолжай, друг мой, продолжай… да не велеть ли подать угощение? – не дожидаясь ответа, Степан Иванович позвонил в серебряный колокольчик и приказал отворившему дверь слуге: – Квасу и пирогов, голубчик, как всегда. У меня, сударь, отменный квас, даже перед Господом стыдно – в пост все скорбят, а я радуюсь и квасом утешаюсь. Итак, «Слово и дело»?

– Да, – твердо сказал Бергман. – Я сам не знаю, что выйдет, коли потянуть за мою ниточку, однако чую – там пахнет государственной изменой. Потому-то я и здесь…

– Продолжай.

– Княгиня, которую я желал расспросить, кто из ее людей мог слышать разговоры с Егуновой о поисках девицы, позвала меня к себе домой спозаранку, чуть ли не в спальню.

– Ах она проказница! – Степан Иванович рассмеялся.

– И наняла меня, чтобы я выследил ее любовника, а тот любовник служит в Коллегии иностранных дел помощником управляющего архивом.

– Фомин?

– Он самый, ваше превосходительство. Она толковала, что будто бы он ей неверен, но, сдается, наводила на мысль, что он и мог польститься на дочку госпожи Егуновой. Он небогат, не чиновен, не знатен, а коли успел бы с девицей повенчаться, да она показалась бы с плодом, – хошь не хошь, терпи этакого зятя. Я подрядился. И вот минувшей ночью он совершил попытку тайно обвенчаться с указанной девицей.

– Ловок! А чего ж выжидал?

– Может статься, забеспокоился, что любовница подсылает людей следить за ним. Она порядком его постарше и дарит его дорогими безделушками – вот и привык осторожничать.

– А не твоих ли служащих заметил?

Бергман пожал плечами и развел руками: я-де за Фомина не ответчик, что у него в голове – знать не могу.

– Мои люди выследили его, когда он близ полуночи выехал из своего дома и отправился в окрестности Смольного монастыря, – продолжал сыщик. – Он условился с неким заштатным иереем, чтобы обряд произвести скрытно у того в дому. За мной послали, я поехал туда сам и захватил эту пару в самом начале венчания. И тут-то, ваше превосходительство, начались чудеса. Мы попытались вызволить из их рук девицу, чтобы отвезти ее к матушке, они сопротивлялись, мы едва не разгромили дом, где следовало быть венчанию, и вдруг к ним пришла помощь. Два кавалера ворвались во двор, где было побоище, напали на моих людей и заставили их отступить, причем ранены оказались почти все мои служащие, да и я получил царапину. Затем они отступили и полагали, будто скрылись.

Слуга явился с подносом. На подносе был большой глиняный кувшин, две кружки, блюдо с постными пирогами.

– Среда, всякий русский человек не приемлет мясного и молочного. Угощайся, любезный Бергман, – сказал Степан Иванович. – От столь долгих речей, того гляди, глотка пересохнет. Я и соловейкам своим квас велю давать, чтобы пели бойчей.

Иной собеседник бы не обратил внимания на странную методу поить птиц квасом, но Бергман знал, кого Степан Иванович в хорошую минуту зовет соловейками, и внутренне содрогнулся.

– Есть у меня один служащий, рекомендую вашему превосходительству – ловок и скор, движется бесшумно, как кошка, и при том молод, не более двадцати лет, его можно выучить полезному для Отечества ремеслу, – Бергман подавил вздох, уж больно ему не хотелось расставаться с шустрым пареньком. Но когда Степан Иванович заведет речь о певчих пташках – последние штаны отдашь, лишь бы от него таких речей не слышать. Горе той пташке, что попалась ему в когти и вынуждена петь под розгами и плетьми…

– Отменно, сударь, такие люди мне нужны, ох как нужны. Итак, что сотворил сей служащий? – Степан Иванович был само благодушие.

– Когда злодеи наши вместе с девицей и с помощниками своими убрались, он неприметно последовал за ними и, поняв, где они, быстро вернулся за мной. Они ушли недалеко и остались там для беседы. Я уже имел честь доложить, что венчанию следовало быть неподалеку от Смольного монастыря, где ныне Екатерининский институт. Там много недостроенных строений, в том числе и огромный собор. И в него, оказывается, можно проникнуть…

– В собор Воскресенья Христова? – удивился Степан Иванович. – И эти подлецы туда забрались? Впрочем, он ведь не освящен и не убран, так что, пожалуй, особого греха нет…

– Они там даже свечу зажгли. Этот гнусный жених прихватил с собой позолоченную венчальную свечу, ваше превосходительство, я сам ее видел. Итак, в соборе сошлись два мазурика, которые выкрали девицу Егунову, сама безмозглая девица, приставленная к ней служанка, жених и два их товарища, которые охраняли дом, назначенный для венчания, и в нужную минуту пришли им на помощь. А теперь, ваше превосходительство, приготовьтесь – скажу нечто неожиданное.

– Господи, помилуй нас, грешных… Говори, я ко всему готов!

В голосе Степана Ивановича звучала насмешка, словно бы он потешался над паникой, в которую впал сыщик. Но лицо обер-секретаря Правительствующего Сената вмиг переменилось, когда он услышал:

– Один из тех людей был Фрелон.

– Кто?!

Они смотрели друг на друга – а видели оба одно и то же: легчайшую тень, что переносится в немыслимом прыжке через забор, взмах епанчи, полет сбитой выстрелом с головы треуголки и, дивным образом, – лицо. Смеющееся лицо мужчины, знающего, что равных ему нет…

– Фрелон, ваше превосходительство, я узнал его, да и мудрено бы не узнать…

– Этого лишь недоставало…

– Именно так, ваше превосходительство.

Степан Иванович помолчал.

– Ведь ты, сударь, из-за Фрелона должен был подать в отставку? – вдруг спросил он.

– Это одна из причин…

– Главная! Ты кому лгать собрался – мне?!

Сыщик съежился и крепко пожалел о своем решении явиться в этот кабинет. Однако и не явиться – не мог.

– Господи, прости мою душу грешную, – вдруг с чувством произнес Степан Иванович. – И ты меня прости, сударь, что осерчал… Фрелон, говоришь?

– Он самый. Я узнал его. Венчальная свеча дала довольно света.

– И что? Подслушать удалось?

– Очень мало. Но видел я довольно. Он добрый приятель тому из мазуриков, что моложе. У того тоже примета – волосы такой белизны, что ни с какой пудрой не сравнится. Они стояли рядом, хохотали и хлопали друг дружку по плечам.