Наследница трех клинков - Дарья Плещеева

– Катенька, скажи «ручка»! – не унималась Федосья.

– Мишка, – ответила Эрика.

Женщины расхохотались.

– Что тут удивительного? Она брала господина Нечаева за руку, вот у нее два эти слова и связались меж собой, – объяснила Анетта.

– Диво, как она быстро ума набирается, – заметила Маша. – Уже говорит «ложка», «играй», «роток», а как привезли – молчала, да и только! И тамбурной иглой цепочку сегодня плела. Те, у кого она раньше жила, совсем ею не занимались! А она, может, через год совсем хорошо заговорит!

– Нужно ее учить петь! – воскликнула Анетта. – Как я раньше не догадалась! Поют же деткам про сороку-ворону!..

И осеклась – вспомнила о своем младенчике.

Эрика была порой недовольна Анеттой, но не настолько, чтобы делать ей гадости. Анетта обещала быть верным другом – и слово свое держала. Сейчас она, судя по лицу, нуждалась в помощи – только что слезы по щекам не текли.

– Маша! – сказала Эрика. – Дай пирог!

– Господи-Иисусе! – Маша перекрестилась. – Сейчас, голубушка моя, сейчас дам пирожка! И точно ведь заговорит! Да как внятно!

Тут дверь распахнулась.

На пороге стоял Нечаев.

– Одевайте дуру скорее, – велел он. – Слава те, Господи, все устроилось! Снаряжайте под венец! Живей!

– Так платья-то подвенечного нет! – закричала Маша. – И волосики ей пока всчешешь!

– Косу наново переплетите, и ладно! Нарядов не надобно, и так сойдет. Эй, обезьянка, пряник хочешь? – Нечаев достал из кармана кафтана половинку печатного пряника. – Будь умна – получишь!

– Мишка! – сказала Эрика. – Дай! Ручку!

– Это что еще за новости? – удивился он.

– Дура-то наша заговорила! – сообщила Федосья. – Пирожка просила.

– Будет ей пирожок… одевайте скорее, чулки ей натягивайте…

После того поцелуя в сенях Нечаев никаких фривольных попыток не совершал. Он полагал, что дуреха до смерти перепугана, – да так оно, в сущности, и было. Эрика только что на колени не опускалась да лбом в пол не колотилась, пытаясь на свой лад замолить грех страстного поцелуя. Как вышло, что она ответила на игру мужского языка?! Этого быть не могло даже в страшном сне – однако случился такой миг, когда рассудок словно бы умер, остались только руки и губы. Миг – и его хватило, чтобы изменить покойному жениху! Как же странно устроено женское сердце…

Но Эрика знала, как сделать свой грех недействительным. Способ – месть. Она всю душу вложит в месть – и где-то там, наверху, Валентин скажет: моя возлюбленная споткнулась, но это не помешало ей доказать свою любовь, и я доволен!

Когда Маша с Федосьей вдруг принялись ее заново одевать и обувать, Эрика удивилась несказанно и стала ловить Анеттин взгляд. Ей удалось – потому что сама Анетта очень хотела объяснить ей Машину и Федосьину суету с причитаниями: «Ах, белил на самом донышке! Ах, алых румян нет, остались одни брусничные!»

– Свадьба… – чуть слышно по-французски шепнула Анетта в самое ухо.

– Ах! – и Эрика, напрочь забыв о своих затеях, вскочила. Мало ей было проклятого поцелуя – так теперь еще и брак приблизился настолько, что душу охватил настоящий ужас. Приятно воображать, как заставишь влюбленного и богатого мужа совершить месть, но ведь прежде того надобно стать женой замаскированному кавалеру. Настоящей женой – тогда лишь станет слушаться… ох, вот это – самое страшное…

– Голубушка, душенька, красавица! – заголосили, удерживая ее, Маша с Федосьей, а Нечаев тут же вжал ей в ладонь половину пряника. Но Эрика швырнула ненужное лакомство на пол. Все в ней – и душа, и плоть, – взбунтовалось при мысли о супружестве.

– А ведь чует неладное! – сообразила Маша.

И тут вмешалась Анетта.

– Оставьте меня с ней, все уйдите! – потребовала она. – Я ее успокою!

И действительно – выставила из маленькой комнаты и женщин, и Нечаева.

Эрика подошла к окну – прямо хоть вниз бросайся…

– Вы не хотите этой свадьбы, сударыня? – тихо спросила Анетта.

Эрика только вздохнула. Она хотела власти над мужем, чтобы обратить эту власть на пользу своей мести, но быть при этом женой она совершенно не желала. Однако выбирать не приходилось – или муж, который будет о ней заботиться и познакомит наконец с богатыми родителями, или белобрысый эллин, у которого богатства – никакого, кроме способности целоваться…

– Вы можете предложить что-то иное, сударыня? – буркнула Эрика.

– Да. Мы в удобное время ускользнем из кареты и доберемся до Васильевского острова, сударыня.

– Но ведь муж убьет вас!

– Я ему не покажусь. К Марфе пойдете вы. Я дам вам кольцо – покажете ей, и она поймет, что вы от меня. У нее остались все мои деньги, она может снять вам комнатку…

Душа встрепенулась – и впрямь, ведь можно там дождаться возвращения брата из Москвы! И брат отомстит за Валентина! Брат вызовет князя Черкасского на поединок, все просто, никакой богатый муж не нужен!

– А вы, сударыня? – уже почти решившись, спросила Эрика.

– Когда вы найдете себе жилье, то сами, уже от себя, снимете комнатку и для меня, сударыня. Мы запутаем след, и мой бедный муж меня не найдет. Потом я найду родителей, и это дело как-нибудь разъяснится. Вы верите, что я невинна, сударыня?

– Тише!

Они уж слишком разговорились по-французски. То-то порадовался бы Мишка, услышав эту светскую беседу!

– Пойдем, – немного помолчав, сказала Эрика. – Берите меня за руку и выводите…

Она была в смятении, но старалась не показать этого Анетте.

Нечаев вздохнул с облегчением, увидев, как Анетта выводит понурую дуреху.

– Става те, Господи, – произнес он. – Ну-ка, еще подрумяньте ее. Вот так… глядишь, и за умницу сойдет… Аннушка, сделай милость, поезжай с нами, сударыня, без тебя это горюшко под венец не загнать.

– Да я замерзну, – возразила Анетта. – У меня-то ничего теплого нет, только турецкая шаль, а с нее сейчас какой прок?

– Накинешь мою епанчу. А как сбудем дуру с рук – тут мы тебе целое приданое справим и к тетке с почетом отвезем, – пообещал Нечаев. – Ну-ка, обезьянка, покажись… ну, сгодится… Эй, Воротынский, Воротынский! Тащи сюда две епанчи! Мою и ту, синюю!

В ожидании сигнала от жениха Нечаев припас для дурехи весьма полезную вещицу – синюю кадетскую епанчу, какие носили в Сухопутном шляхетском корпусе, воротник которой был сшит так, что в ненастную погоду поднимался вверх и совершенно закрывал голову.

Маша принесла шаль, накинула ее Эрике на голову и, перекрестив концы, завязала их на спине.

– Нехорошо с непокрытой головой в храм Божий, – сказала она. – И вам, сударыня, вот хоть косыночка.