Первенцы - Дарья Чернышова

– Ненадолго, – отрезал Гашек и разгрыз сухофрукт.

Они помолчали, долго не решаясь сделать следующий шаг по кривой дорожке.

– Как раз это я и хотела обсудить, – выдохнула Итка. – Ты сам видел, что стало… как мы поступили с той женщиной у холма. Что же будет, когда мы найдем моего отца?

– Не знаю, и мне все равно. Ты тоже как-то сказала, что не прочь плюнуть на его курган.

– Я не так сказала. – Она отвела взгляд. – И сейчас мне стыдно за эти слова.

Гашек досадливо покачал головой.

– Да будь что будет. В глаза бы ему только заглянуть.

Итка лишь неуверенно кивнула в ответ и ушла, так и не сказав того, что хотела. Прежде чем вернуться к себе, поднялась на поросшую плющом и мхами галерею. Хотелось вдохнуть полной грудью, избавиться от железной тяжести под ключицами, невыносимой, необъяснимой. Итка сама стала как этот белый камень – надтреснутая и брошенная, обвитая живой сетью.

«Он мог стоять вот так же и смотреть на воду, как я», – подумала Итка о господине этого замка. Или не только о нем? Она вспоминала, как под окнами Кирты переливалась, дышала брызгами река. В ее чистых, прозрачных водах давно разложилось тело дядьки Войцеха.

Итке разные люди рассказывали, как он однажды пропал на многие месяцы, чтобы вернуться, все поставив с ног на голову, а дядька в ответ на все вопросы отмахивался и говорил только: «Бежишь – не оглядывайся».

Вечером, греясь у натопленной печки, она обратилась к Кунице с просьбой:

– Сыграй для меня на чем-нибудь.

– Наконец-то! – возликовал он. – Я уж думал предложить сам. Где-то здесь валялась не совсем кривая поперечная флейта, но…

– Завтра, – перебила Итка. – Можем собраться все вместе в зале, споем, потанцуем. Сейчас мне хочется… другой музыки.

Куница весело усмехнулся, взял ее за руку и притянул к себе.

Следующим утром, когда хаггедец пришел проведать раненого, Итка спустилась во двор. Там происходило странное. Нацепив на голову покусанный ржавчиной шлем, Гашек яростно шагал взад-вперед, выставив перед собой затупленный меч. Оружие описывало всякие дуги в воздухе – наверное, защиты и атаки. Вдруг на извилистом пути меча возник другой клинок; Бруно раз или два отбил удары Гашека и пошел в наступление, но не давил, оставляя возможность ответить.

Итка вспомнила, как ей предлагали попробовать, но в тот момент это казалось пустой тратой времени. «Девочка права, – неожиданно поддержал Саттар, – если дойдет до схватки лицом к лицу, ей в любом случае хана». Куница хихикнул и спросил, отчего сложилось такое мнение у человека, выросшего среди воительниц, и получил в ответ тяжелый и мрачный взгляд. «В том-то, сука, и дело, – объяснил громила. – Иш’тарзы учатся воевать всю жизнь. Танаис не даст соврать: мало просто уметь колдовать, чтобы стать как они. Парень-то хотя бы большой и тяжелый – если треснет по башке со всей дури, будет неприятно. А ей, – указал он на Итку, – лучше бы держать при себе собаку и отстреливаться из нычки».

Вожак поднял руку, останавливая бой, и снял шлем. Гашек едва взглянул в сторону Итки и решил, что рассматривать узор из трещин на стенах намного интереснее.

– Давай сам, и не опускай меч, – напомнил Бруно, отложив оружие, и обратился к Итке: – Слушаю, милая.

– Сходим на охоту?

Вожак приподнял бровь.

– Зачем? Здесь полным-полно припасов, да и выезжать скоро. Еще надоест охотиться.

– Мне хочется свежего мяса, – совершенно честно сказала она, – и раненому будет полезно.

Проницательный взгляд зеленых глаз выдержать оказалось непросто. На всякий случай Итка пару раз моргнула и почесала живот.

Наконец Бруно кивнул, слегка оттянув за бусину длинную бороду.

– Спроси Танаис. Думаю, она не откажет. Нам с Гашеком, – усмехнулся он, – понимаешь ли, есть чем заняться.

Хаггедка в самом деле согласилась. Пока она искала в оружейной кабанье копье, Итка с интересом разглядывала полки: мечи, топоры и даже ржавые чеканы – чего только не хранилось в этом затхлом месте. Некоторые углы, казалось, не трогали с тех самых пор, как собаки загрызли хозяина замка. Если, конечно, тогда все случилось именно так.

Итка взяла с собой лук и нож, доставшийся от Якуба. «Как можно назвать кобылу Мухой?» – все еще удивлялась она, седлая вечно безучастную лошадь. Имей вороная возможность говорить, точно выбрала бы другое имя – что-нибудь отрешенное, равнодушное и сухое.

Одинаково безразлично они наблюдали, как Танаис открывает скрипучие ворота – ровно настолько, чтобы прошел один всадник. Потом друг за другом, колдунья зрелая, колдунья юная, они выехали в лесную прохладу.

Пока небо не потемнело, подстрелили одну только мелкую птицу – хаггедка похвалила Итку за хорошую реакцию, но дальше разговор не клеился. До самых сумерек бродили среди дубов и буков, иногда останавливаясь рассмотреть следы. Промелькнула тень; Итка задрала голову, увидела в просвете между деревьями стаю белых журавлей и вздохнула.

– Полететь бы за ними. Туда, где хоть немного теплее.

– Сейчас придется наоборот, – нежно погладив лисий мех кафтана, подбодрила Танаис, – но с этим не замерзнешь.

Когда земля под ногами начала хлюпать, лошади остались на сухом островке: дальше лучше пешком. Хаггедка обратила внимание на ободранную кору деревьев – судя по высоте, на которой заканчивались следы, зверь здесь обитал здоровый. В прибитой холодом траве Итка заметила старый капкан, в чьей пасти давно потемнели кости дикого зверя, погибшего бессмысленной, печальной смертью: неизвестный охотник так и не вернулся за добычей.

Выйдя на крохотную поляну, Танаис опустилась на колено и взяла в ладонь комок сырой черной грязи. Итка уловила звук из глубины леса, не похожий на обычный неживой шорох, и поправила колчан на поясе. Хаггедка тоже наверняка услышала, но никак этого не выказала. Поежившись, Итка спросила:

– Ты совсем ничего не боишься?

– Боюсь, – с улыбкой ответила Танаис, сжимая кулак, – но земля разделяет со мной мой страх. Мы просим ее о защите, – поднесла руку ко лбу, – и она бережет нас. Она – Сестра сестер, – прижала к сердцу, – и Мать матерей, – опустила вниз, к животу. Снова коснулась земли, вернув на место то, что взяла. Вдруг заговорила тише: – Я не всегда была… как сейчас. Моя царица пришла на тринадцатый год мучений, а до тех пор лишь царица жизни знала боль этого сердца. Кое-что есть в памяти с того времени. – Поднявшись на ноги, заглянула Итке в глаза. – Чтобы стать охотницей, побудь добычей.

Она поняла. Опустив голову, постаралась очистить разум от собственных мыслей. Прислушалась.

В каждом лесу десятки, сотни разных голосов, но ей нужен один – тоненький, тревожный, дрожащий