Первенцы - Дарья Чернышова

хранителя, он, пьяный, несколько раз подходил к Гашеку на нетвердых ногах, чтобы повторить одни и те же слова: «Белая лошадь оседлана, конюшонок? Сдается мне, кто-то порезал подпруги». Мог ли Авни догадываться, что ему предстоит скоро умереть? Почему же так глупо, от руки перепуганной девчонки, лежа на сене посреди амбара? «Не тебе, сыну Гельмута Ройды, рассуждать о бесславной гибели, – заметил в ответ на это Бруно. – Без обид».

Мертвое время никуда не спешило, но дни исправно сменяли ночи, и однажды главарь снова позвал Гашека на старый погост. В вечернем сумраке среди курганов мрачными истуканами выделялись три темных фигуры. Едва Гашек приблизился, одна из теней отошла в сторону и преклонила колени – он узнал Немтыря. Ханзеец туго опоясался бечевкой, закопал ее длинный конец неглубоко в землю у самого рва и поправил узел на животе. Склонил голову, сделал странный жест правой рукой, коснувшись поочередно лба, груди и паха. Немтырь заметно нервничал, и Гашеку тоже стало зябко – слишком много всего случилось за последнее время.

При этом странном обряде присутствовали только мужчины – кроме Куницы, уже много дней не покидавшего комнаты. Не очень-то приятно думать о том, что у него там с Иткой, особенно теперь, когда она вроде как замужем. На месте Отто Тильбе Гашек по меньшей мере поскрипел бы зубами. «Но я не на его месте, – одернул себя он, – и надо об этом помнить».

Немтырь высыпал горсть пепла в серебряный кубок, которым зачерпнул воды изо рва, выпил в два глотка и плюнул через левое плечо. «Я скажу за тебя, дружище, – ободрил его главарь, – думаю, это уместно».

Бруно говорил на чужом языке, но тон его ужасно напоминал речь, что произносят на памятной трапезе. Гашек заметил в окне силуэт Итки и вспомнил, как провожали дух госпожи Берты: Войцех пил, Лянка строила из себя невесть что, Свида горевал неподдельно. Ту часть обряда, что надо проводить над курганом, они выполнили втроем: Итка, Гашек и управляющий. «Такая вот она, жизнь, – горько вздохнул Свида. – По звену растет цепь чужих смертей, пока не порвется и не ударит тебя прямо в темя». Хорошо бы кто-нибудь его похоронил.

Гашек работал в конюшне, когда за воротник вдруг капнуло что-то влажное и холодное, и выглянул из-под соломенного навеса. Снег. Зима торопилась, бежала, подбирая юбки, и позабыла, что надо бы дать людям время набить погреба.

«Красавица любила валяться в сугробах», – вспомнил Гашек, и руки сами собой опустились. Нестерпимо чесался шрам на бедре. Гашек спрятался под козырьком и снял кожаные перчатки. Здесь же, в конюшне, обретался матерый рыжий кот. Потерся о ноги, надеясь, наверное, на угощение. Предложить оказалось нечего.

– Ну, кто тут? – спросил Гашек, не зная, в шутку или всерьез. – Танаис или Итка?

Он погладил грязную шерсть. Кот быстро понял, что здесь ловить нечего, и, презрительно дернув коротким хвостом, ушел на охоту. На обожженной коже рук мгновенно таяли маленькие снежинки.

Поймать бы странную рыбину, что живет во рву, и накормить ею целую армию рыжих котов.

Один из братцев-буланых забил копытом, недовольный переменой погоды, заворчал, обнажив крепкие зубы и бледно-розовые десны. Гашек вспомнил, что собирался расчесать коней. Ухаживать за ними – как пить господское вино: слишком большая честь для ублюдка. Гладкая шерсть – как гречишный мед, ловила и преображала каждый лучик света; черные гривы – холодный уголь, пальцы будто темнели от прикосновения.

– Где твое стойло, красавец? – Гашек приласкал взволнованного зверя. – Где же твой теплый дом?

– А твой? – металлически-звонкий, раздался голос невеселого главаря.

Бруно, конечно же, улыбался – он всегда улыбался, как будто от этого зависело что-нибудь важное, но временами бледное пламя в глазах затухало, обращаясь тлением. За это время Гашек хорошо изучил повадки главаря, но никогда не мог угадать, каким будет следующий шаг.

Буланый всхрапнул.

– Не знаю, – честно ответил Гашек. О возвращении в Кирту думать не хотелось: как вернуться туда, где много лет прожито бок о бок с убийцей? Хутор Гислы наконец-то совсем перестал сниться – оно и к лучшему. А где еще Гашека могут ждать? Кому до него есть дело? Конь опустил голову и пихнул Гашека в плечо, словно бы дружески ободрял. – Не могу сказать.

Бруно остался доволен.

– Ты совершенно прав, всему свое время. Вижу пользу от наших умственных упражнений, однако не будем забывать о физических. Ты уже побеждаешь ростовую куклу?

Пришлось опустить глаза: ни «да», ни «нет». Гашек мог затыкать чучело в упор, но стоило отойти подальше и натянуть тетиву короткого лука, как воинская стать бесследно испарялась. Исколов стрелами всю замшелую стену, Гашек так и не попал в цель даже со скромной дистанции. Некоторые его тренировки, как выразился Бруно, «носили характер сугубо индивидуальный», но однажды во время прицеливания на отведенное назад плечо опустилась женская рука.

«Ч-ху, – странно выразилась Танаис, – ошибки».

Гашек почувствовал обиду и раздражение, как в детстве, когда его учили подковывать лошадь. Старший говорил: «Ты делаешь неправильно», – и никогда не объяснял, что именно нужно исправить. Но хаггедка поступила иначе.

Оказалось, все это время Гашек «провожал» стрелу пальцами, не отпуская хвостовик одновременно с тетивой. Попадание в цель ощущалось сродни первому опыту с женщиной: неловко, но потом очень даже приятно. Танаис, глядеть на которую Гашек по разным причинам стыдился, потянула его за отросшую бороду и заставила приподнять голову. Хаггедка так улыбалась, как будто хотела снова его поцеловать, и шрамы на ее красивом лице стали почти незаметны. «Кто же ты такая?» – хотелось узнать Гашеку, но она каждый раз уходила, а он не решался остановить.

«В Хаггеде все женщины умеют сражаться, как ты?» – спросил он вместо этого, и улыбка Танаис потухла.

«Будет сложно понять, у вас… странно, – говорила она, медленно подбирая слова. – Здесь муж – это лук, а жена – колчан. Из него ты берешь, и берешь, и берешь, и в конце он остается пустой. В моей стране наоборот. Мы есть оружие, мы – земля, мы даем жизнь и забираем. Сражаться для нас не всегда значит держать лук в руках, но мы решаем, куда полетит стрела».

– Мои стрелы сами решают, куда им лететь, – вздохнул Гашек, не вдаваясь в подробности.

Главарь коротко усмехнулся.

– Не переживай, скоро начнет получаться. А ближнему бою я тебя научу.

– Зачем тебе это?

– Просто мне так хочется. Приятно знать, что твой товарищ может сам за себя постоять. Нет нужды постоянно оглядываться.

– А-а, – немного расстроенно протянул Гашек. – Ну, да. – Он сглотнул, уцепившись взглядом за амбар, торчащий колтуном