Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

больнице для душевнобольных, он не был детально осведомлен об особенностях лечения таких пациентов. Он был уверен, что это все-таки расстройство поведения, а не серьезная болезнь, и что его можно исправить убеждением, угрозами и запретами. Когда речь шла о человеческой психике и психических заболеваниях, он придерживался позитивистского подхода. Размышления Альберта о болезни Тэтэ казались странными, поскольку он сам утверждал, что к своим теоретическим выводам пришел интуитивно. «У него буйное воображение, не волнуйся», – отвечает Альберт, когда Милева пишет ему, что Тэтэ сочиняет стихи. Но после постановки диагноза Милева уже не могла объяснить буйное воображение склонностью к творческому самовыражению. Для нее поэзия сына стала тем же, что и игра на фортепиано под диктовку его «демонов», – пугающим симптомом. Если бы у нее самой было немного веры Альберта в возможность исцеления, то она, возможно, по-другому смотрела бы на такое поведение Тэтэ. В отличие от Альберта, Милева восприняла диагноз как пожизненный приговор. Опыт с болезнью Зорки ей совсем не помог, только еще больше напугал.

Тэтэ двадцать три года, и Милева больше не может с ним бороться. Она боится, что на этот раз его продержат в больнице дольше обычного. Возможно, очень и очень долго, поскольку пациентов, склонных к насилию, не отпускают домой, если они опасны для окружающих. Этот последний приступ не был похож на предыдущие, да и Тэтэ уже не подросток. Он попытался задушить Милеву. Она понимала, что это не Тэтэ, а его болезнь, в тот момент его действия были продиктованы безумием. Она слишком хорошо знала ситуации, в которых он теряет контроль, чтобы осуждать его за это. Но сейчас они едут в больницу, потому что она не может рисковать, Тэтэ способен напасть на других людей. У нее нет времени для жалости. Этим она сможет заняться позже, когда будет дома одна. Теперь необходимо сопроводить его и поместить в психиатрическое отделение, в надежное место. К сожалению или к счастью, там его хорошо знают.

«Здесь его второй дом, как и мой в разных больницах», – думает Милева, пока карета скорой помощи едет по больничному парку и приближается к входу в огромное здание. Парк заканчивается поляной – идеально подстриженным газоном, окаймленным рабатками. «За газоном ухаживают наши пациенты», – с гордостью сообщил ей привратник, когда она впервые привела Тэтэ. Вид здания показался ей угрожающим, и она знала, что это сумасшедший дом, даже если его называли психиатрической лечебницей или санаторием. Само название звучит пугающе. Она решила называть этот дом санаторием, звучит не так страшно. Но теперь ей вообще безразлично. В это внушительное четырехэтажное здание на вершине холма она приходила на лекции, будучи студенткой. Она помнит доктора Блейлера[50] и даже познакомилась с Карлом Юнгом[51]. В самом начале она подумала, что это место похоже на тюрьму или казарму, а не на медицинское учреждение. В этом ее впечатлении что-то было, она это поняла, когда изучила здание изнутри и познакомилась с жизнью пациентов, которая проходила в соответствии со строгим порядком. Как в тюрьме. Как в казарме. Но потом привыкла. Когда приходила навещать Тэтэ или, как сейчас, спешила с ним в приемный покой, она уже не обращала на это внимания.

Как ни называй его – санаторий, психиатрическая клиника или сумасшедший дом, – это здание снова поглотит ее сына, спрячет его от нее глубоко в своей ледяной, серой утробе.

Альберт далеко, но она сообщит ему о случившемся. На этот раз ничего не будет скрывать. Почему она вообще утаивала от него проблемы его собственного сына? Не хотела, чтобы он узнал, насколько плохо Тэтэ, а сам он не мог составить истинного представления о состоянии сына за неделю или две, которые проводил с ним летом или в путешествии. Они вместе ходили под парусом, музицировали, гуляли, разговаривали, а Тэтэ старался произвести хорошее впечатление. Она знала, что если бы Альберт осознал всю глубину проблем с психикой, которые становились все более очевидными, то, вероятно, захотел бы их решить, прибегнув к своему здравому смыслу. Он не верил в методы Зигмунда Фрейда, к которым были склонны в клинике, где лечился Тэтэ. Он не поддержал выдвижение Фрейда на Нобелевскую премию, чего тот ему так никогда и не простил. Альберт даже в присутствии Тэтэ высмеивал Фрейда, которого сын боготворил.

Она снова и снова спрашивает себя, когда неугомонность живого, любознательного и жаждущего внимания мальчика превратилась во что-то другое и можно ли вообще установить этот момент. Когда его поведение перешло грань того, что мы считаем нормой, и с течением времени стало невыносимым для близких ему людей? Был ли это тот момент, когда Милева стала опасаться говорить ему, что она на самом деле думает? Помнится, Тэтэ, еще учась в гимназии, любил писать афоризмы. Она была счастлива, делилась ими с друзьями, отправляла в Белград Елене и ее дочерям. Альберт написал ей, чтобы Милева была осторожна, ведь для Тэтэ нехорошо, что и она, и друзья его так сильно хвалят.

Нет, не все его афоризмы и стихи были одинаково хороши, но Милева все равно их хвалила. Когда однажды она мягко заметила, что не все, что он пишет, может быть одинаково хорошо, не говоря уже о том, что гениально, Тэтэ дерзко ответил:

– Да? Но именно поэтому все, что пишет отец, может быть гениально, не так ли?

Она должна была отреагировать на такое сравнение, сказать ему, что он не имеет права сравнивать себя с отцом – откуда у него вообще смелость такое произносить? Но не сделала этого. Знала, что Альберт бывал очень строг с мальчиками и считал, что всегда следует говорить правду. Как он и делал, пересказывая Милеве каждое слово, сказанное о ней Паулиной, которая пыталась отговорить его от женитьбы. Или, когда Милева лежала в больнице, скованная болью в позвоночнике, истинную причину которой так и не нашли, он передал ей в письмах, слово в слово, все, что говорила ему о ней Паулина. «Она притворяется, она делает это только для того, чтобы вызвать у тебя сочувствие, чтобы ты к ней вернулся! Ничем не гнушается, ведьма!» Ему в голову не пришло избавить ее от этого или хотя бы смягчить слова матери.

Стремясь приземлить Тэтэ, его отец был прямолинеен и бессознательно жесток. А Тэтэ жаждал признания отца. Он уже тогда сознавал, что не сможет его ни в чем превзойти. Прекрасно иметь превосходящего тебя отца, но иногда трудно, – написал Тэтэ в школьном сочинении. – Чувствуешь себя таким незначительным*.

Она часто вспоминала