Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

усвоила, что бесполезно искать причину, спровоцировать его может все, что угодно – любой звук, движение или слово.

В кабинете тихо. Слышно только тиканье настенных часов. Милева пытается вспомнить подробности последнего приступа, хотя на самом деле ей этого не хочется. Она смотрит на портрет маслом, висящий на стене. Пытается сосредоточиться. Это событие потрясло ее сильнее, чем предыдущие, не столько из-за физического нападения, сколько потому, что она осознала последствия. Думает только о том, как у нее отнимут ее мальчика, единственную причину ее существования. На этот раз они определенно задержат его надолго. Может быть, навсегда? Она, как и доктор Майер, серьезна.

«Значит, он был в хорошем настроении?» – спрашивает он.

«Да. За весь день не произошло ничего необычного. Мы никуда не выходили и не принимали гостей. Единственное, что случилось, – мы получили письмо от моего мужа. Когда я его открыла, то увидела, что он пишет о каких-то финансовых делах, поэтому не стала читать его вслух, как обычно. Но сын тоже хотел прочитать письмо. "Позже", – сказала я и убрала письмо в ящик стола. Сначала он успокоился. Я подумала, он забыл о письме, но он стал кричать, чтобы я его дала, немедленно. "Этот человек, – кричал он в бешенстве, – этот мой отец! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! И тебя тоже ненавижу. Почему ты позволяешь ему вмешиваться в нашу жизнь?"

Он все еще казался мне разумным, подобные вспышки гнева случались и раньше. "Успокойся, Тэтэ, пожалуйста. Хорошо, он больше не будет нам писать, не будет. Обещаю!" Он встал и угрожающе навис надо мной. "Обещаешь? Ты смеешь мне что-то обещать, отвратительная лгунья?! Ты не моя мать, я хочу свою мать, свою настоящую мать!" – вдруг закричал он. Я заметила, как он менялся физически, как лицо искажалось, превращаясь в маску, и мой Тэтэ становился тем, кого я не узнаю, превращался в незнакомого взрослого мужчину, страшно агрессивного.

"Лгунья! – заорал он, бросился ко мне, схватил за шею и сдавил. – Перестань мне наконец лгать, ты, грязная сука!"

Соседи услышали его крики и вызвали полицию. Дверь квартиры была не заперта.

Больше я ничего не помню».

«Неужели я действительно должна все ему рассказывать?

На самом деле то, что я ему не говорю, важнее того, что я ему говорю, – думает Милева. – Делает ли замалчивание меня лгуньей? В каком-то смысле да. Тэтэ прав. Я обычная лгунья». Она не перечислила доктору все ругательства и оскорбления, которыми он ее осыпал, их было больше, и они были хуже, чем она осмеливалась признать или повторить. Он сказал ей, что она не его мать. Но она была не кем иным, как матерью Тэтэ, в чем ее и упрекал Ганс Альберт! Она знала, что не следует воспринимать слова Тэтэ всерьез, что лучше ими пренебречь. Это произносит не он, а больной человек внутри него – сколько раз ей об этом говорили. Но это не могло ее утешить, по крайней мере пока она сидела напротив доктора Майера.

Она хотела бы рассказать ему, что весь путь до Бургхёльцли – от беспокойства из-за поведения Тэтэ до осознания симптомов, от неверия до принятия болезни – прошла в одиночку.

И одиночество в боли настолько ужасно, что она так и не смогла к нему привыкнуть.

У нее двое сыновей. По отношению к одному из них она совершила ужасную несправедливость. Она пренебрегала им. С тех пор как они вернулись из Берлина, она уделяла Гансу Альберту все меньше и меньше внимания. Но и он был еще маленьким, и ему тоже требовалась мать. Иногда она сама себя оправдывала, полагая, что нужна ему меньше, чем Тэтэ. Он был очень самостоятельным, и Милева предоставляла его самому себе. Лишь со временем она осознала, что больше беспокоится о младшем сыне из-за сильного страха, что с ним что-то не так.

Эта разница в отношении к сыновьям появилась давно, и Милева была убеждена, что сама в этом виновата.

Она чувствовала, что Ганс Альберт, особенно после Берлина, с каждым днем все больше отдаляется. Даже то, что она называла его по имени, а Эдуарда детским прозвищем, было ошибкой. Когда Ганс Альберт был маленьким, его называли Аду. Позже ей становилось все труднее произнести его детское имя. Он так рано стал серьезным! И Альберту, и ей казалось, что Ганс Альберт более выносливый, более крепкий, но и он взрослел не без последствий и глубоких шрамов.

И Ганс Альберт остался один на один со своей обидой и гневом на отца. Не хотел ни писать ему, ни отвечать на его письма. А когда все-таки писал, его послания были резкими и обвиняющими. Альберт жаловался Милеве на дерзость старшего сына и постоянно подозревал, что она настраивает детей против него. Предупреждал, чтобы она не читала его письма мальчикам и не очерняла отца. Согласившись на его дополнительные условия, понимая, что у нее фактически нет выбора, Милева придерживалась договоренности. Она позволила Гансу Альберту оставаться в стороне, полагая, что так ему легче. Однако правда в том, что у нее не было сил заниматься обоими. Ей приходилось иметь дело со слабеньким и болезненным Тэтэ. Так было и у родителей в Нови-Саде. Ее мать Мария больше заботилась о Зорке, чем о ней. Не только потому, что Зорка младше, – мать чувствовала, что из двоих детей та слабее.

«Я виновата и в его женитьбе на Фриде Кнехт»[53], – считает Милева.

Фриду, подругу из Лейпцига, в их дом ввела она. Когда та гостила у них в Цюрихе, Милева не видела ничего плохого в том, что Ганс Альберт и Фрида, которая была на десять лет старше, вдвоем сидят за фортепиано; Фрида играла превосходно. Более того, Милева получала удовольствие от их гармоничного музицирования. Фрида восхищалась мальчиками, часто говорила Милеве, какие они умные и хорошо воспитанные. «И красивые», – добавляла она с улыбкой. Но Милева не обращала внимания на комплименты, которые только позже показались ей двусмысленными. Она не воспринимала своих сыновей как мужчин. Для нее они были мальчиками. Когда Фрида однажды сказала: «Не называй Ганса Альберта мальчиком, он взрослый мужчина», Милева ответила, что ему всего двадцать. А потом, вспоминает она, задумалась. Фрида была права, в двадцать лет он уже не был мальчиком. Высокий, с густыми темными волосами и отцовскими чертами лица. Серьезное выражение лица делало его еще старше. Может быть, это имела в виду Фрида? Может быть, это ее привлекло?

Но чем его самого привлекла Фрида? Она была намного старше его и ростом едва