Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

достигала 130 сантиметров. Издалека выглядела как ребенок. Ничто в ее внешности не было привлекательным – ни лицо, ни глаза, ни волосы. «Если бы пришлось описать ее внешность одним словом, то я сказала бы – обычная». Настолько заурядная, что любой бы прошел мимо, не заметив, если бы не бросающийся в глаза низкий рост. Когда они познакомились, ее привлекли жизнерадостность и решительность Фриды. Милеву воодушевила ее смелость высказывать свое мнение громко и при любой возможности, несмотря на карликовый рост. Фрида свой недостаток игнорировала. Милева же никогда не забывала о своем.

Видел ли в ней Ганс Альберт вторую мать? Дал ли он понять Милеве таким способом, что она пренебрегала им? Или он был просто неопытен и наивен в отношениях с женщинами, как думал Альберт? Когда Ганс Альберт решил жениться на Фриде, Альберт в гневе и отчаянии обвинил в этом Милеву. «Если бы ты позволила ему учиться в Мюнхене, как он этого хотел, жить с другими студентами, а не рядом с тобой в доме, этого бы не случилось, – упрекнул он ее. – Ты держала мальчиков около себя, не давала им дышать! Это мужчины, их нельзя слишком сильно привязывать к себе, как, по-твоему, они станут самостоятельными?! Ты эгоистка и всегда была такой».

Альберт так говорил исходя из личного опыта. Если бы он в шестнадцать лет не уехал из дома в Ульме, не сбежал, так сказать, учиться в Арау, чтобы там закончить гимназию, как знать, отпустила бы его Паулина от себя? Она никогда не оставляла его в покое, требуя послушания, даже когда он уже стал взрослым. Он защищался от матери пренебрежением и иронией. Но в одном все-таки мать победила: он бросил Милеву и женился на еврейке Эльзе. Это была личная заслуга Паулины.

Милева и сама время от времени задавалась вопросом, не слишком ли опекает сыновей. Думала ли она об их благополучии или лишь заботилась о себе, в чем и упрекал ее Альберт? Если она действительно думала о них, тогда, как он говорит, надо было разрешить им уехать из дома раньше. Хотя бы Гансу Альберту, а может быть, и Тэтэ, хотя тот был болезненным. Ей следовало отдать его в интернат, она и сама там училась, и для нее это была прекрасная пора крепкой дружбы. Ганс Альберт был застенчив в общении с девушками, что Альберта особенно раздражало. «Ты должна дать ему возможность общаться со сверстниками, знакомиться с женщинами», – предупреждал он Милеву. «Его интересует только учеба. Он учится день и ночь. А если не занимается, то играет на фортепиано. Откуда у него время на девушек?» – защищалась она. Правда и то, что она постоянно упрекала Альберта в отсутствии интереса к воспитанию сыновей, но, когда он хотел участвовать в принятии решений, вставала между ним и мальчиками. Словно ей всегда, постоянно приходилось защищать их от всего мира, даже от отца. Даже когда отец был прав.

Узнав об отношениях с Фридой, Альберт поначалу не беспокоился. Он считал, что старшему сыну будет полезно наконец «набраться опыта». «Это временно, не волнуйся», – уверял он Милеву, а возможно, и себя.

Сразу после окончания университета Ганс Альберт начал искать работу. Он получил ее в Дортмунде и сразу же пригласил Фриду к себе. Тогда Альберт понял, что их отношения серьезны, и это не давало ему покоя. «Эта женщина его поймала! Ее больше никто не хотел! – бушевал он. – С его стороны безответственно производить на свет таких детей!» Низкий рост Фриды беспокоил его настолько, что он даже обратился к экспертам с просьбой высказать мнение о вероятности рождения в таком браке детей-карликов. «Мы не даем советов относительно потомства», – был их ответ. В своей обычной бестактной манере он без обиняков сообщил об этом Гансу Альберту. Он был уверен, что избавит их обоих от страданий. Кто захочет иметь детей-карликов? Альберт даже смирился бы с их браком, при условии, что у них не будет детей. Но добился он лишь того, что Ганс Альберт становился все более холодным и отчужденным.

«Он катится в пропасть», – писал Альберт Милеве, словно она могла что-то изменить. Ей пришлось признаться себе, что и она против этого брака. Страх за сына объединил их с Альбертом. Но в разгар драмы Милева спрашивала: а почему Альберт отреагировал так истерично? Может быть, он видит во Фриде ее, женщину с физическим недостатком, инвалида, который своему мужу принесет только несчастья?

Из-за Фриды ее мучила совесть. Как это возможно, что женщина, которой она вчера восхищалась, потому что та смело живет со своим недостатком – как она ненавидит это слово! – вдруг становится отвратительной? Неужели у нее не хватило сострадания поставить себя на ее место и представить, каково это – жить в квартире, не имея возможности смотреть в окно? Каково это – встречаться с людьми, когда постоянно приходится поднимать голову и смотреть вверх? Никогда не можешь посмотреть им прямо в глаза, если они не сидят. Когда всё тебе не по росту: столы слишком высокие, на стул садишься с усилием, в магазине едва можешь дотянуться до прилавка…

Она вспомнила, что почувствовала тем вечером в гимназии, когда один-единственный раз пошла на танцы, а ее никто не пригласил. Ей бы следовало знать, что ни один молодой человек не осмелится танцевать с ней. Уже девочкой она чувствовала себя исключенной из общества, менее ценной. Ловила презрительные взгляды, переживала от любезной снисходительности, слышала язвительные замечания, которыми шепотом обменивались у нее за спиной. Она рассказала Фриде, как дети нарочно хромали, идя за ней, дразня и подражая ее походке. По сей день, когда она приезжает в Нови-Сад, на вокзале всегда найдется какой-нибудь бездельник, который найдет развлечение в том, чтобы передразнивать ее походку. Разговаривала с Фридой о том, как интересно, что люди приравнивают физический недостаток к психическому. «Они относятся к инвалидам как к умственно отсталым», – сказала Фрида. Именно такое примитивное восприятие больше всего возмущало отца Милевы. Это стало одной из причин, по которым он поддержал ее желание получить образование и жить вдали от дома. Отец, видите ли, полагал, что в цивилизованной Швейцарии люди более приличны и умеют сдерживать свои низменные порывы. Они обе с этим согласились.

Она вспомнила этот разговор и не смогла не устыдиться самой себя. Какое моральное право имеет хромоножка издеваться над женщиной карликового роста? Чем она лучше? Насколько высокомерной надо быть, чтобы судить о человеке по его росту? «Страх за сына не может быть оправданием подобного предрассудка», –