Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

оба подписали. Если ты действительно забыл, я охотно тебе напомню. В этом документе указано, что я, твоя бывшая супруга Милева Эйнштейн, получу всю денежную сумму Нобелевской премии. И свободно, как мне угодно, смогу распоряжаться процентами, но буду консультироваться с тобой об использовании основного капитала. Так до сих пор и было, и надеюсь, ты со мной согласишься, с этим у нас серьезных проблем не возникало. Сейчас, однако, ты передумал и, не посоветовавшись со мной, хочешь изменить назначение основного капитала. Это, разумеется, будет с твоей стороны нарушением как договора, так и закона. Судя по всему, тебя это не слишком беспокоит. Разумеется, сейчас я распоряжаюсь средствами в пользу детей, и они унаследуют основной капитал. Но формально эта сумма будет не твоим, а моим наследством, если только ты не найдешь способ отобрать ее у меня без судебного разбирательства. Итак, я отклоняю твою просьбу как незаконную и безнравственную.

На случай, если ты забыл о моральной стороне нашего соглашения, хотя мы и об этом договорились, напоминаю, что деньги ты подарил мне лично. К сожалению, причины в документе о разводе не указаны. В то время это казалось ненужным, поскольку мы оба подразумевали, что основная причина – обеспечить будущее Ганса Альберта и Тэтэ. Не волнуйся, я в любом случае не намерена оспаривать твою заботу о них, так как ты ее подтвердил, и за это я тебе благодарна.

Но в твоем внезапном решении изменить назначение основного капитала я подозреваю кое-что еще. С самого начала твоей научной деятельности я была соавтором твоих научных проектов. Не буду говорить, равнозначен ли мой вклад твоему, потому что это с трудом поддается измерению. Предполагаю, ты ответишь, что и другие тоже сотрудничали с тобой. Это верно, но ты согласишься, что в твоем случае я была самым важным соавтором. Я принимала участие в написании всех твоих текстов. И даже тех, которые, как оказалось позже, стали ключевыми в твоей карьере, опубликованных в «Анналах физики» в 1905 году. Ты и сам знаешь, это было наше общее решение, что статьи будешь подписывать только ты. В отличие, например, от Пьера и Марии Кюри, которые вместе подписывали свои работы и вместе получили Нобелевскую премию. Наша причина была проста: из нас двоих именно ты претендовал на профессорскую должность, и чем больше у тебя опубликованных работ, тем выше шансы ее получить. Помнишь, поначалу из-за твоих радикальных идей, но и, право слово, твоего поведения авторитетные профессора даже слышать не хотели о том, чтобы дать тебе рекомендации? Все наши однокурсники, кроме тебя, в то время уже устроились на службу. Я считала это несправедливым, даже поссорилась из-за тебя с профессором Вебером. Ты никогда не задумывался, что, возможно, именно поэтому я не сдала дипломный экзамен? Я хотела помочь тебе во всем, Альберт.

В конце концов, когда я осталась без диплома, какой смысл был в том, чтобы и мне подписывать статьи? Наверняка ты помнишь, как под твоим именем я писала обзоры новых научных журналов и статьи, опубликованные в англоязычном мире, потому что ты тогда не имел ни малейшего представления об английском языке, как, впрочем, и сейчас. По моим подсчетам, их было более двадцати, и они пригодились тебе в твоей библиографии. Не говоря уже о таком банальном факте, что я писала заметки для твоих лекций, когда ты еще преподавал в Берне.

Но это не так важно. Разумеется, я хотела, чтобы ты был доволен и наконец занимался наукой, а не патентами. Я считала, что ты заслуживаешь работы, которая предоставит тебе условия для дальнейших исследований.

Я не забыла причину нашего соглашения. Я думала о Лизерль. Надеялась, что твоя лучшая и высокооплачиваемая работа, работа, о которой ты мечтал, поможет нам вернуть нашу девочку. Для меня судьба этого ребенка была тесно связана с твоей карьерой. Но Лизерль умерла, когда мы ждали Ганса Альберта, и эта страшная утрата оказалась решающей для меня в отказе от карьеры.

Вот и вся правда. Я настаиваю, чтобы ты подумал о своем требовании в связи с отказом от завещания, и верю, что ты примешь мои доводы и не будешь настаивать*.

Милева аккуратно сложила листок бумаги, вложила его в конверт и написала адрес, внезапно ощутив сухое прикосновение к скулам и совершенную легкость листа, который держала в руках. «Как важна бумага в нашей жизни – все эти письма, счета, контракты, банковские выписки, телеграммы! Все важные вещи, которые нас связывают и которые мы записываем. Все эти расчеты, теории, журналы, книги. Теперь еще и газеты. Ничего из этого после меня не останется. Даже писем.

Думаю, Альберт наверняка уничтожает мои письма из-за Эльзы, но как знать. Неужели он действительно подумал, что я напишу мемуары? Достаточно ли надежный материал бумага, чтобы вверять ей свою жизнь? Боюсь, на нее прольются чернила, или это будут слезы. Нет такой бумаги, Альберт, которая выдержала бы мою боль».

Он отказался от требования, несмотря на жадность Эльзы и свою симпатию к ее дочерям. Иногда Милеве приходилось напоминать себе, что он уже не тот Альберт, с которым она спорила из-за уравнений, записанных на листах бумаги, разложенных на кухонном столе их квартиры в Берне. Они больше не были единым целым, их не связывало ничего, кроме сыновей и заботы о них. И прошлого, которое все еще удерживает ее возле него сильнее, чем хотелось бы.

Получив письмо, Альберт никогда больше не упоминал о соглашении по завещанию.

Милева сидит спиной к солнцу, наслаждаясь теплом. Она закрывает глаза и в полусне прислушивается к звукам, доносящимся из квартиры. Это стало для нее привычкой. Она никогда не может полностью расслабиться. Приходится постоянно быть начеку и прислушиваться к тому, что делает Тэтэ. Она слышит, что он вышагивает по квартире. Должно быть, что-то ищет, она чувствует его нервозность, и внезапно ей уже не до себя.

Трудно сказать, когда поведение Тэтэ начало ее серьезно беспокоить. Когда он был ребенком, найти объяснение его странным поступкам было гораздо проще. Она все их использовала: отсутствие отца, избалованность, чрезмерное внимание матери, одаренность. Даже после того, как участились ночные кошмары и усилились слуховые галлюцинации, Милева, вопреки диагнозу, все еще хотела верить, что речь идет о подростковых эксцессах. Но в какой-то момент все это уже не могло объяснить участившиеся кошмары и вспышки агрессии.

Ей вспоминается день, когда она сказала сыновьям о разводе. Они шли в кондитерскую, она вдыхала свежий воздух; было еще прохладно,