Гасконец. Том 3. Москва - Петр Алмазный

Дворянин скомандовал остановиться ровно на том расстоянии, на котором мы были недосягаемы для вражеских мушкетов. И при этом, могли свободно вести огонь. Через мгновение, кавалерия на обоих флангах, практически одновременно схлестнулась. Загремели первые пистолетные выстрелы. Я прошептал себе под нос короткую молитву и крикнул:

— Гасконцы! Огонь!

Глава 17

Были ли у шведов мушкеты? Более дальнобойные, чем аркебузы, но куда менее прицельные чем наши ружья? Я не знаю, но как только мы начали стрелять, неприятель тут же открыл ответный огонь. Обычно, гасконцы вели наступательный огонь. Перезаряжаясь на ходу, делай остановки для стрельбы в две шеренги. Первый ряд припадает на колено, второй над ним. Иронично, что в этот день роли поменялись. Мы, по приказу Трубецкого, стояли на месте. А шведы пошли вперёд, не обращая внимания на вражеские пули и собственные потери. Эту тактику привил им ещё дядя нынешнего короля — великий Лев Севера, Густав Адольф. Человек, о котором я многие годы слышал восторженные рассказы. И с которым никогда в жизни не виделся.

Это наступление должно было вселить страх в сердца стрелков, но гасконцы видели и не такое. Многие из них, уже не молодые, были ветеранами Рокруа. Они были свидетелями падения мощи Испании, и уже не могли дрогнуть. Как только наша тонкая линия (всего одна шеренга, едва больше четырёх сотен человек) сделала залп, их сменили полки иноземного строя. Солдаты были вооружены мушкетами. Конечно же, их главной задачей было дать нам время перезарядиться. Не прекращая подавлять противника огнём.

Швед не прекращал наступления. Они стреляли, но реже, и с той же примерно эффективностью, что русские солдаты. То есть, эффективностью достаточно высокой. Залповый огонь — это не шутка и десятки человек с обеих сторон валились на землю. Кто убитый, а кто раненный. Но это нельзя было сравнить с тем разрушительным эффектом, который до сих пор производили ружья гасконских кадетов. Выйдя снова в первую линию, я уже мог себе позволить целиться в офицеров.

— Мушкетёры! — рявкнул я. — По офицерам, огонь!

Каждый из нас четверых знал свои цели. Мы обсудили их заранее, ещё когда узнали, что нас ждёт полевое сражение. Четыре пули из четырёх настигли свои цели. Самая сложная была у меня — в центре строя, прикрытый со всех сторон, шёл фэнрик. По-нашему: прапорщик. В эти времена, в его обязанности входило удержание знамени. Мне удалось угадать момент, когда стоящий перед ним швед упал. Всего на мгновение открылась эта возможность и я воспользовался ей. Знамя покачнулось. Его подхватил кто-то из стоящих рядом, но и этого было достаточно. Де Порто застрелил оверсте — или ёверсте, о шведский можно язык сломать. Ёверсте командовал батальоном и ехал на коне рядом с первой лейб-ротой. Анри и Арман застрелили лейтенантов.

Это не остановило шведов сразу, но мало-помалу, мы словно разрушали фундамент войска. Кавалерийская битва на флангах всё продолжалась, и очень многое решалось там. Я был уверен, что, если шведы опрокинут наших, мы всё равно сможем отбиться. Пусть и с куда большими потерями, чем хотелось бы. Но если наоборот…

Мы снова отошли назад, и снова солдаты открыли огонь. А затем, до нас донеслись радостные крики и гомон с фланга. Поместная конница всё-таки обратила в бегство вражескую кавалерию. Через секунду запели трубы — это наш командир скомандовал полное наступление. Гасконские стрелки вновь вышли на первую линию. Прогремел ещё один мощный залп, и мы пошли вперёд.

Когда между нами и врагом оставалось метров десять, я скомандовал:

— Багинеты!

Гасконцы вкрутили их на ходу. Враг тоже перешёл в рукопашную. Я воткнул свой штык в горло первого же шведа, что оказался рядом. И в то же мгновение, поместная конница обрушилась на фланг вражеской пехоты. Стрелки, что шли вместе с пикинёрами, проворонили момент, занятые нами.

Началась сперва резня, а потом паника. То, что на другом фланге, рейтары ещё кружили вокруг друг друга, ничего не решало. Швед дрогнул. Мы продолжили давить, разя штыками налево и направо. Конечно же, мы тоже несли потери. Рядом со мной, один за другим, падали на землю сраженные мечами гасконцы и русские солдаты. Но враг всё равно терял куда больше людей. И хотя шведы были хорошо обученными и держались стойко, я не знаю, как долго длилась эта резня. На месте убитых вставали новые, и казалось конца не будет. Казалось, в крови уже не только мой багинет, а всё ружьё, до самого приклада. Брызги крови стекали по моему лицу и груди, но не оставалось ничего, кроме бесконечных выпадов, уколов и блоков.

Не знаю уж, сколько времени прошло, прежде чем шведы затрубили отступление. Преследовала их уже наша кавалерия, пехота осталась стоять и зализывать раны. Никто из нас не ушел без хотя бы маленького, но напоминая об этой битвы. Каждый уносил с собой новый шрам. Мне распороли грудь и бедро, де Порто чуть не лишился глаза. Ему повезло, и он вышел из рукопашной, когда кровь уже заливала ему лицо. Вышел, впрочем, не правильное слово. Кто-то из русских солдат прикрыл его собой и оттеснил от него врага. Среди гасконцев тоже были погибшие, но не много — куда больше раненных. В строю осталось человек триста, остальных я отправил в Изборск. Слава Богу, у нас хватало денег на лучшее лечение, которое могло предоставить Московское Царство.

Шведы успели отступить под стены Нейгаузена. Поместная конница, а следом за ней и рейтары с драгунами, преследовали их безжалостно. Когда со стен города заговорили пушки и нашим пришлось отступить, от шведской армии осталась едва ли половина. Какая-то часть меня надеялась на полную победу, конечно же. Но другая понимала: чем больше людей укроется в крепости, тем сложнее им будет прокормиться во время осады. Так и вышло.

К следующему утру, даточные люди уже возводили полевые укрепления. Нейгаузен взяли в осаду, боевой дух у наших был на высоте. Мы понесли в разы меньшие потери, чем противник. Мы победили, заставив их бежать. Взяли множество знамён и убили много офицеров. Мёртвых похоронили со всеми почестями, которые только можно представить во время осады.

На рассвете, так и не уснув, я сидел в лагере гасконских стрелков и смотрел на стены Нейгаузена. Они были куда менее страшными, чем стены Бапома. Я понимал, что, если не жалеть людей, город можно взять штурмом. Но я людей жалел. Вопрос был в Трубецком.

Ко мне подошёл Анри д’Арамитц. В его руке