Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

вторжения американских войск в Камбоджу ораторы один за другим говорили о ситуации во Вьетнаме, борьбе Вьетконга и преступлениях американских войск, когда я вдруг схватила микрофон и крикнула: «А что с нашей борьбой здесь, дома? Почему вы всегда говорите о других, а не о революции здесь, в Европе?». Язык, который мы использовали в наших брошюрах, становился всё более радикальным. Революция должна произойти сегодня, и любой, кто этого не понимает, – идиот или эксплуататор. Мы презирали всех тех левых, кто смотрел на вещи не так, как мы.

Благодаря СПК и РАФ я за короткий промежуток времени познакомилась с совершенно другой жизнью. О многом я не могла говорить, чтобы не подвергать никого риску. Андреас, Гудрун, Ульрика, Хольгер предупреждали меня, когда им казалось, что я недостаточно осторожна. Они были самыми востребованными «преступниками» в Западной Германии и уже несколько недель пользовались моей квартирой. Никому больше не разрешалось навещать меня дома, потому что я никогда не знала, появятся ли они и когда. Я должна была с подозрением относиться к каждому новому встречному и, по возможности, никому не говорить, как меня зовут и где я живу. Я отдалилась от своего хозяина, через окно которого мне приходилось проходить, чтобы попасть в свою квартиру. Мне было трудно придерживаться этих мер предосторожности, я чувствовала, что они ограничивают мою свободу. Однако я видела необходимость в них и придерживалась правил.

Не только Габи, но и другие люди, знавшие меня, замечали, что со мной происходит. Одна университетская подруга, которая мне очень нравилась, однажды удивила меня предложением выйти замуж: «Давай поженимся, вместе закончим учёбу, а потом заведём детей». Это было именно то, чего я не хотела, и после того, как она высказал свои три желания, это стало для меня более очевидным, чем когда-либо прежде. Мой другой путь, мой новый жизненный путь был уже ближе, я не знала, куда он меня приведёт, он мог закончиться тюрьмой или смертью, но впервые в жизни у меня было ощущение, что я живу так, как хочу.

У меня было не так много времени, чтобы все обдумать. Внезапно все накалилось, и события приобрели свой собственный импульс. В конце июня 1971 года произошла перестрелка с полицией на участке леса недалеко от Гейдельберга. Несколько членов СПК были арестованы.

Мы организовали наше последнее собрание, на котором призвали к вооружённой борьбе. Арест примерно восьми членов СПК мы расценили как произвольный акт возмездия со стороны полиции и, чтобы показать, как мы к этому относимся, некоторые из нас вырвали фотографии из наших удостоверений личности и заменили их фотографиями Че или Хо Ши Мина. Мы кричали: «Малер, Майнхоф, Баадер – это наши кадры!» и использовали это событие для призыва к созданию нелегальных структур. Мы читали вслух из «Городского партизана» РАФ: «Классовый анализ, который нам нужен, невозможен без революционной практики, без революционной инициативы». Мы выкрикивали эти лозунги в университетской аудитории, не имея никакого реального представления о том, что мы пропагандируем. Процесс радикализации в СПК происходил чрезвычайно быстро. Наша готовность действовать, наша убеждённость в том, что политическое не может быть отделено от личного, нашли своё прямое выражение в лозунгах: «Уничтожайте то, что уничтожает вас» или «Бросайте камни из почек в банки!».

В июле прошла вторая волна арестов. СПК был вынужден распуститься. Перед моей квартирой внезапно появилась полицейская машина наблюдения. Мои друзья из РАФ уже взяли у меня отпуск за несколько дней до перестрелки.

Я пересмотрела свои возможности. Завершать учёбу не имело смысла. СПК распался, люди, которые мне нравились, либо ушли в подполье, либо были арестованы. То же самое могло случиться и со мной, если бы выяснилось, что я снимала квартиру в Гамбурге для RAF. Если бы полиция проверила мои документы, то обнаружила бы, что в удостоверении личности я указала второе место жительства. Я не хотела просто торчать в своей квартире и ждать, пока меня арестуют.

Я попрощалась со своим прошлым, родителями, друзьями, своей прежней жизнью. Теперь у меня был только RAF.

Я пришла к Бернду и сказал ему, что хочу сжечь все мосты с моей прежней жизнью и что я хочу вступить в RAF. С некоторой неуверенностью, но всё же уважая моё решение, он попытался удержать меня: «А ты не боишься? Есть и другие возможности что-то сделать. Если копы узнают о квартире в Гамбурге, ты получишь несколько месяцев в завязке». Это дерьмово, без сомнения, но разве ты не понимаешь, что случится, если ты пойдёшь другим путём? Перестрелки, аресты, сядешь надолго. Ты этого хочешь?» Боишься? В отличие от него, у меня не было страха. Наоборот, я чувствовала себя сильной, что было для меня ранее неведомо.

Я поговорила с Габи. Мы договорились, что она постепенно и незаметно вывезет всё из моей квартиры. В какой-то момент она скажет хозяину, что со мной произошёл несчастный случай и я больше не вернусь. Мы с Габи сожгли в туалете все мои фотографии, личные вещи и письма. Я знала, куда теперь ведёт меня моя жизнь: в Гамбург и квартиру на Мексикоринге.

Уход в подполье

В тот же день Хольгер Майнс пришёл в квартиру на Мексикоринге. RAF уже некоторое время не использовали её. Товарищи не были уверены, что меня может проверить полиция и арестовать. В связи с этим они собирались освободить квартиру.

Хольгер привёл меня в другую квартиру. Через некоторое время Андреас

Баадер и Гудрун Энсслин зашли поговорить со мной. Шторы, длинные полотнища тёмной ткани, были задёрнуты на окнах, и мы сидели в полумраке. Ни один из них не выглядел очень довольным моим присутствием, и Андреас сразу перешёл к делу: «Итак, расскажите нам, чего вы хотите. О чем вы думали, просто так явившись сюда?». Я сказала им, что полиция следила за моей квартирой и что я ожидала, что меня в любой момент могут арестовать. Я подумала, что это покажется ему приемлемой причиной, но он хотел услышать больше: «Как вы думаете, что вы можете сделать здесь, с нами. Есть ли что-то, что вы можете сделать, что кажется вам хорошей идеей?». У меня не было ни малейшего представления. «Тогда скажите нам, что вы думаете о нас в политическом плане. Каков ваш анализ ситуации? Расскажите нам». Когда я не смогла произнести и двух слов на эту тему, Андреас начал сильно раздражаться.

Он ходил взад-вперед, курил и разглагольствовал:

– Ты дура, ты думаешь, что можешь просто прийти сюда и стать