Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

друг с другом и как относились друг к другу. Я никогда не видел ничего подобного ни в «Освобождении», ни в СПК, ни где-либо ещё до этого. Казалось, у них было одно общее чувство, одна длина волны, почти одна общая голова. Я не была частью их близости, их энергии, но та сильная связь, которую они имели друг с другом, сильно повлияла на меня.

Пока они были заняты, я часто сидела за своим столом и заполняла карточки для Института психологии университета. Андреас подходил, любопытствуя, и смотрел на то, что я пишу. «Почему ты занимаешься такой ерундой?». «Это моя работа – я должна на что-то жить». «Разве ты не можешь поискать что-нибудь получше?». «Ты собираешься платить мне зарплату?». Андреасу пришлось рассмеяться. С этого момента он без комментариев соглашался, когда я садилась за печатную машинку, чтобы напечатать индексные карточки. Андреасу нравилось подшучивать над другими и провоцировать их. И ему нравилось получать в ответ равноценный ответ. Если кто-то уступал ему, он раздражался.

Они, конечно, знали, что я регулярно хожу в СПК с начала года и что я там участвую. Однажды, когда мы остались одни, Ян завалил меня вопросами о СПК. Что я там делаю, что я там чувствую, почему я туда пошла, что я об этом думаю. Потом он много рассказывал о себе, о том, что он пережил в студенческом движении и о своей работе в одном из первых «Киндерладенов» в Берлине. Это была одна из немногих продолжительных бесед, которые я вела с каждым из них в первые недели.

Где-то по пути мои новые друзья сказали мне, что приехали в Гейдельберг, чтобы установить контакт с СПК. Разумеется, это должно было произойти незаметно и под прикрытием. Готова ли я помочь им? «Прежде всего мы подумали, не следует ли Ульрике переодеться в косынку и очки и пойти прямо в СПК, к Губеру. Но всё это довольно горячо – представьте себе, Ульрику разыскивает полиция, и прямо перед штаб-квартирой свиней она идёт в самое посещаемое здание во всем Гейдельберге. Довольно смело. Было бы лучше, если бы это сделали вы, вы ведь каждый день входите и выходите оттуда. Единственная проблема – поверит ли тебе Губер, когда ты скажешь ему, чего ты хочешь. Что скажешь?» Я провела свои «индивидуальные агитации» с Вольфгангом Хубером и хорошо с ним поладила. Я, по крайней мере, хотела попробовать.

Весной 1971 года в СПК полным ходом шёл процесс радикализации. Все считали, что организация против государства и капитала необходима и законна, как и применение насилия. Однако я не знала, что в СПК уже существовала группа, которая готовила боевые действия.

На следующей встрече с Вольфгангом Хубером я осторожно затронула эту тему. Я немного затянула разговор, блуждала вокруг да около, пока, наконец, не перешла к делу: возможно, СПК заинтересован в установлении контактов с RAF? Хьюберт посмотрел на меня, жестом предупредил, чтобы я больше ничего не говорила, и указал на телефон рядом с нами. Он был убеждён, что в нем стоит жучок. Затем он взял лист бумаги и написал: «Запишите то, о чем вы хотите меня спросить, одновременно говоря о чем-то другом». Я насторожилась. Записать что-то? На что он был нацелен? Это показалось мне гораздо опаснее, чем разговор. Он нацарапал на своём листке бумаги, что мы немедленно сожжём в пепельнице всё, что запишем. Мне это показалось разумным, и мы начали записывать наши вопросы и ответы на листках бумаги, которые мы толкали вперёд и назад, пока Вольфганг рассказывал о болезнях и их причинах в обществе.

Несколько недель спустя он сказал мне, что именно из-за моей абсолютно наивной и эмоциональной реакции, когда я заподозрила, что он предлагает что-то записать, он поверил, что у меня действительно есть для него послание от RAF. Я так и не узнала подробностей того, как продолжался этот контакт. Поскольку публичная радикализация СПК усилила интерес полиции ко всем, кто регулярно посещал СПК, мои новые друзья попросили меня немного отступить: если меня проверят, они не смогут больше пользоваться моей квартирой.

Я никогда не знала, появятся ли мои шесть «соседей по квартире» у меня дома и когда. У них не было ключей. Они не хотели его иметь, чтобы избежать обнаружения моей квартиры в случае ареста одного из них. Поэтому мы договорились, что они будут приходить только по вечерам или ночью, так как тогда я почти наверняка буду дома. Они так осторожно входили и выходили из подвала на Уферштрассе, что мой хозяин не догадывался о моих новых, нерегулярных гостях. Но я больше не могла приводить домой друзей.

Сильнее всего это задело меня с Габи. Я сказала ей: «У меня дома есть люди, которые этого не одобрят…». Габи заметила, что я превращаюсь в другого человека. Ей было ясно, что я не скрываю от неё другой любовный интерес. Она не спрашивала меня, но мы оба знали, что она догадывается, в каком направлении я двигаюсь. Вопрос об организации нелегальной деятельности в те дни решался в Гейдельберге довольно открыто, по крайней мере, в СПК. Она ясно дала понять, что это не то, чего она хочет, что она этого боится. Я уважала это, и это ничего не изменило в нашей дружбе.

Однажды Гудрун спросила меня о Габи. Она заметила, что у Джей с ней особые отношения: «Вы близки друг с другом, я имею в виду, физически?». Когда я нерешительно ответила «да», Гудрун сказала мне, что некоторые женщины из RAF имеют лесбийские отношения и что все к этому относятся нормально. Студенческие восстания и первые шаги к автономной организации среди женщин также привели к попыткам жить по-другому, с новыми ценностями и идеями. Женщины часто опережали мужчин в этом процессе принятия и реализации своих чувств. Появились новые формы организации своей жизни и новое понимание. Я была поражена тем, как открыто Гудрун говорила обо всем, и мне это понравилось. Я чувствовала, что мои переживания и чувства в порядке вещей.

Газеты, особенно «Bild», спотыкаясь, публиковали клеветнические статьи о женщинах в RAF: все они были сошедшими с ума девственницами, авторитарными, помешанными на оружии, лесбиянками, жёсткими, чёрствыми и рабынями Андреаса. Они даже распространили ложь о том, что Ульрика умерла от опухоли мозга. Они говорили, что Ульрика покончила с собой, потому что была в отчаянии из-за разногласий в группе. Истории, которые они придумывали, были бесконечными, мерзкими, невероятными. Они не имели ничего общего с людьми в моей квартире, которые