Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского - Валерий Александрович Подорога

– Это все равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут все, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет. Но никто еще ни разу не сделал.

– Самоубийц миллионы были.

– Но все не затем, все со страхом и не для того. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас богом станет.

– Не успеет, может быть, – заметил я»[160].

Как будто болевые сцены лежат на периферии общего развития сюжета. Да, это так, и не совсем, поскольку именно эти сцены жестокости (ничем не оправданной) вдруг оказываются основным проводником той психомиметической энергии, которая делает возможным повествование в целом. Что я имею в виду? Прежде всего, смысл физической боли – избегать боли или управлять остротой ее переживания, то усиливая, то ослабляя чувство удовольствия. Следовательно, имеется в виду другая боль, не физическая, скорее ментальная. Только то самоубийство получает черты истинного поступка, когда самоубийство не обусловлено никаким поводом. А повод, как известно, всегда найдется. Более того, «истинное» самоубийство и должно быть бессмысленным, ничем не мотивированным, и ничто не может ни оправдать, ни принизить смысл поступка. Если бы это было возможно, то это был бы поразительный акт своеволия. Абсолютная свобода отражается в абсолютном своеволии. И это не игра в рулетку, там есть цель, это другая игра, где проигрыш абсолютно равен выигрышу, где устранено всякое расхождение на минус/плюс будущего результата. Радость смерти (или если не радость, то, во всяком случае, нет страха перед болью тела). Необходимо феноменологическое эпохе, «заключение в скобки» боли от страха перед смертью, тогда смерть открывается как возможный проект бессмертия. Нет ли здесь одной всемогущей причины – желания бессмертия. Ведь если мы устраняем человеческое из акта самоубийства, то это не самоубийство, а что-то другое – акт, подтверждающий глубочайшую веру самоубийцы в человеческое бессмертие (замечу, не в Бога), сравнимый с самообожествлением, Человекобожием. Все тот же акт неслыханного своеволия. Идея идеального самоубийства пересекается с идеей бессмертия (последнее, если бы было возможно, поработило бы смерть).

Напомним о тех, кому излагает свои идеи Кириллов и кто, в конечном счете, пытается то так, то эдак использовать его вероятный суицид и приспособить его смерть к «общему делу». Каждый из них имеет особый интерес: Ставрогин, Петр Верховенский, Шатов, Липутин и даже персонаж-повествователь. Кириллов – двойник, или, точнее, на него переносятся некоторые свойства Ставрогина. К тому же надо учесть, что и другие персонажи делятся на прямых двойников последнего и тех, кого можно назвать двойниками двойников, – элементы конструкции двойничества в целом, характерные не только для романа «Бесы». Ведь для Ставрогина идея Кириллова слишком очеловечена, слишком торжественна и даже психологически лжива, для Верховенского же она вполне полезна, для Шатова слишком частична (от этого она и кажется столь безумной). Истинная цель самоубийцы Кириллова не достижение бессмертия столь неправедным образом, а выражение своеволия. В комментариях М. Бланшо теория самоубийства Кириллова рассматривается с точки зрения двойственного толкования самой смерти. С одной стороны, смерть – то, что затрагивает повседневность опыта (чужая смерть) и открытого будущего каждого (ибо придет время и то мгновение, когда тебя больше не будет). Поэтому одна смерть подручна, всегда рядом и никогда не затрагивает того, кто о ней размышляет. Другую смерть не опровергнуть, ибо она «твоя», именно с ней мы не можем управиться, противостоять ей, допускаем до себя, страдаем от нее, наконец, ею умираем. Но если мы опровергнем эту смерть свободным выбором собственной смерти как возможности иного бытия?[161] Вместо толкования парадоксии стиля, действительно присущего отдельным рассуждениям Достоевского, Бланшо выбирает другую тактику – диалектический стиль: развертывание всех мыслимых и противоречивых аспектов представления смерти в практике самосознания. Вместо намеренной неразрешимости не только разрешение противоречий, их «снятие», но и развертывание отдельных нюансов в осмысленное целое. Так, он приписывает Кириллову странные чувства, например отчаяние. Что невозможно с диалектической точки зрения, ибо ведь отчаяние есть повод, и причем неплохой, для посюстороннего самоубийства, не метафизического. Вот как это различает сам Достоевский»: «…самоубийство, при потере идеи о бессмертии, становится совершенною и неизбежною даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами. Напротив, бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека с землей. Тут, казалось бы, даже противоречие: если жизни так много, то есть кроме земной и бессмертная, то для чего бы так дорожить земною-то жизнью? А выходит именно напротив, ибо только с верой в свое бессмертие человек постигает всю разумную цель свою на земле. Без убеждения же в своем бессмертии связи человека с землей порываются, становятся тоньше, гнилее, а потеря высшего смысла жизни (ощущаемая хотя бы лишь в виде самой бессознательной тоски) несомненно ведет за собой самоубийство»[162]. Поэтому все суицидальные фантазии Кириллова должны рассматриваться не с позиций самоубийцы (кто не хочет стать самоубийцей?), а из той парадоксальной неопределенности поводов к нему и желания жить, которое оно столь странным образом выражает. Вот почему абсолютная свобода должна быть соотнесена со своим негативным эквивалентом – самоубийством без повода. Самоубийство легко, когда свидетельствует о полном обесценивании смысла жизни, то, что Достоевский и называл обособлением или особлением.

V. Двойники

«Зеркальное отражение тоже казалось двойником. Если нечаянно увидишь свое изображение в зеркале, особенно наедине, и тем более ночною порою, разве не охватит чувство тайны, смущение, робость? А если ночью приходится видеть себя в зеркале, разве не переходит робость в ужас, в непреодолимую неспособность заниматься перед зеркалом? Двойник зеркальный повторяет меня; но он только притворяется пассивным моим отражением, мне тождественным, а в известный момент вдруг усмехнется, сделает гримасу и станет самостоятельным, сбросив личину подражательности. Кажется естественным, а таково ли на деле – большой вопрос: это-то и страшно. А разве все мы не знаем физического объяснения, почему происходит зеркальное отражение? Разве мы не слышали об отражении света? У Суворова боязнь зеркал доходила до полного неперенесения вида зеркальной поверхности, все зеркала должны быть завешены. И не без причины это ожидание, что личина физичности в любой момент может быть вот скинута, ведь в гаданиях с зеркалом так и получается – вместо отражения появляются другие образы, и мистический трепет переходит в подлинный ужас».

П. Флоренский