Неотвратимость - Георгий Айдинов

Павел открыл снова картонную папку.

— Вот документы о причинах его судимости и розыска. Убедитесь.

— И смотреть не стану. Я наслышан от того же Анатолия, как у вас стряпаются бумажки.

— Изрядно он вас, Кукин, настроил на свой лад. Что же. Пройдет еще немного времени, и вы узнаете цену Козловскому. И возможно, с иных позиций взглянете на наш сегодняшний разговор. Однако будем его завершать.

— Стоит ли?

— А это уж мне разрешите определять. Кстати, то, что вам Козловский рассказывал о гибели на войне своего отца, — это правда. Правда и то, что у его матери осталось трое сыновей. И ей было очень тяжело одной растить их. Но двое братьев Козловского — люди как люди. А он преступник. На него и в семье смотрят как на отрезанный ломоть, как на неисправимого. Вот он, ваш идеал, ваш учитель. Но мы в то же время достаточно хорошо осведомлены, что в вашем преступном дуэте вовсе не Козловский, а вы были, так сказать, мозговым трестом. Вы выбирали машины, маршруты поездок, места, где нападали на свои жертвы. Вы, потому что, как бывший таксист, отлично знали все, что надо было знать. Вы, потому что не только садились за руль после ограбления и угоняли машину, но и весьма быстро и квалифицированно снимали с нее все ценное. Вы, потому что считали себя обиженным товарищами и мстили им. Вы, потому что, садясь рядом, всячески усыпляли бдительность своих жертв, близкими им профессиональными разговорами отвлекая их внимание, чтобы Козловский мог действовать безнаказанно. А Козловский? Козловскому была отведена роль бездушной и безмолвной машины — душителя. Козловскому терять нечего. И вы прекрасно это знали, когда задумывали свое «предприятие». Вот так, Кукин. И не надо лицемерить, выставляя себя этакой бездумной овечкой, которая послушно шла за своим поводырем. Пусть будет всем сестрам по серьгам. И каждый отвечает за себя. А не прячется за спину другого. И чтобы уже покончить со всем, что я вам собирался сказать, вот ознакомьтесь.

Павел в третий раз прибег к помощи все той же папки и извлек из нее карту Москвы, ту самую, где были в свое время так красноречиво изображены графически все «гастроли» таинственных Куртки и Черноволосого.

— Пока вы будете рассматривать и вспоминать свои одиннадцать «поездок», о которых мы пока знаем, разрешите, я еще кое-что добавлю. Мы знаем, что у вас есть тайник. Его ищут и весьма скоро найдут. Потому что вас обоих однажды видели за кольцевой дорогой, возле того места, где потом нашли в лесу «раздетую» машину. Тогда свидетели не придали встрече с вами того значения, которое она приобретает теперь. Так что примерный район вашего тайника известен. Можно предполагать, что мы обнаружим в этом вашем тайнике. Вот и все. Еще раз советую: воспользуйтесь последним шансом, который вам представляется. Подумайте, с каким лицом вам стоит предстать перед судом.

Кукин сложил и вернул карту. Потом в первый раз за все время многочисленных бесед взглянул Павлу в глаза. И спросил:

— С женой встретиться разрешите?

Рассказ седьмой

СИРЕНЬ В ХРУСТАЛЬНОЙ ВАЗЕ

Он и сам вначале затруднился бы ответить, почему, зайдя в комнату, где было совершено преступление, прежде всего обратил внимание не на жертву или следы, оставленные преступником, а именно на этот натюрморт. Скорей всего слишком велик был контраст между тем, что здесь произошло, и доброй силой искусства, которой было в таком избытке наделено это чудесное произведение живописи. Так или иначе, а Калитин попросил приехавшего вместе с экспертами фотографа из научно-технического отдела запечатлеть крупным планом среди других вещественных доказательств и картину, одиноко висевшую посреди голой стены, у изголовья кровати, куда было уже перенесено тело хозяйки комнаты.

Потом Павел встал на стул, чтобы лучше разобрать мелкий шрифт под картиной:

«Эдуард Мане. Сирень в хрустальной вазе, 1882 г. Холст, масло, 55×34. Стокгольм, частная коллекция».

Казалось бы, ничего особенного — несколько веток только что сорванной сирени, небрежно кинутых в высокую четырехгранную вазу. Но, раз взглянув на картину, трудно было от нее оторваться. Даже скупые черно-белые тона фотографии не могли умалить нежной красоты удивительно объемно выглядевших на густом темном фоне картины пушистых соцветий, как бы изнутри озаренных солнцем. И таким странным казалось теперь присутствие этого фотоснимка среди протоколов допроса, заключений экспертиз, показаний свидетелей и других документов пухлого уголовного дела, дела о преступлении, чудовищном по своей бессмысленности и жестокости.

Да, пожалуй, это дело было связано для Павла с одним из самых сильных впечатлений за все время его работы в МУРе. Еще долго потом заставляло оно его мысленно возвращаться к тому вопросу, что встал тогда перед работниками розыска.

А началось все обычно: с тревожного звонка. Жильцы одного из домов в Колпачном переулке били тревогу. Григорий Нестерович Козлов, слесарь завода «Серп и молот», собираясь рано утром на работу, проходил мимо расположенной рядом с парадной дверью комнаты, где жила престарелая, всеми соседями очень уважаемая учительница-пенсионерка Бронислава Казимировна Данковская.

— Мне показалось, что я слышу не то тихий, чем-то заглушенный стон, не то плач, доносившийся из комнаты Данковской, — торопливо рассказывал по телефону Козлов. — Дверь у нее заперта на английский замок. Стучусь — не открывает. И тогда я заметил тоненький ручеек, сочившийся из-под двери. Это кровь, честное слово, кровь…

Сотрудники милиции появились быстро. С ними вместе пришли и понятые — работники домоуправления. Взломали дверь. Завернутая в большую камчатную скатерть, очевидно сдернутую со стола, владелица комнаты, маленькая, сухонькая старушка, лежала головой к порогу, а под ней расползалась большая лужа крови. Данковская была еще жива и изредка негромко стонала.

Медэксперт, прибывший с оперативной группой, оказал крайне необходимую первую помощь: у потерявшей много крови старой женщины уже отказывало сердце.

В сознание Данковская не приходила. Сильный удар каким-то металлическим предметом в переносицу рассек ей кожу, вызвал обильное кровотечение из носа и рта и, по всей вероятности, сотрясение мозга. «Скорая помощь» увезла пострадавшую в больницу.

Старушка жила одиноко, очень скромно. Никаких сбережений не имела. Всем соседям было известно, что она отрывала от себя каждую копейку и посылала сыну покойной сестры, учившемуся в Ленинграде.

Старенький телевизор с линзой стоял на полу, упакованный в простыню, взятую с постели. Злоумышленник, очевидно, хотел его унести с собой, но по каким-то причинам раздумал. Странное преступление. Если Данковскую собирались ограбить, то почему даже не отомкнута торчащим здесь же ключом дверца шифоньера и оттуда ничего не взято? Закрыты ящики маленького секретера. А там, по словам соседей, Бронислава Казимировна неизменно хранила пенсию и держала шкатулочку с часами и своей единственной драгоценностью — гранатовым гарнитуром, доставшимся ей в наследство от матери.

Никаких следов своего пребывания в комнате преступник не оставил. По крайней мере пока их обнаружено не было. Стоп! Павел заметил на смятой подушке в углу постели короткий и прямой каштановый волос. Очень бережно, двумя спичками, он уложил волос в специальный пакетик. Неужели преступник дошел до такого цинизма, что, убив, как он считал, свою жертву, потом спокойно улегся на ее постель и заснул?

При более тщательном осмотре комнаты нашлись и еще улики. Оставалось «немногое»: обнаружить того, кто покушался на жизнь Данковской. А для этого прежде всего необходимо было уяснить, понять, докопаться до того, что толкнуло преступника на злодеяние. Корысть? Какие-то личные счеты? А если кто из соседей или учеников?

Пунктуальная женщина вела точные записи своих занятий с учениками, которым она по-прежнему помогала совершенствоваться в немецком и французском языках. Два-три раза в неделю, обычно по вечерам, но иногда и днем, к ней заходили и взрослые люди и подростки. Чтобы не беспокоить жильцов, Данковская даже провела звонок прямо к себе в комнату. Сама открывала парадную дверь своим посетителям, и соседи обычно не знали, когда и кто к ней приходит и когда уходит.

Прислоненная к календарю, стояла на столе перед Павлом фотография с репродукции картины Мане. И чтобы он ни делал, чем бы ни занимался после происшествия в Колпачном переулке, пусть где-то подспудно, на втором плане, все равно грызли одни и те же вопросы: как бы сегодня же, сейчас, немедленно обнаружить и схватить преступника-изверга; что надо сделать, чтобы не ошибиться в поисках, не уйти в сторону?

Павел поднял трубку, чтобы ответить на один из десятков за день телефонных звонков.