Тибетская книга живых - Марк Вадимович Розин

злые – они меня задирали. Они хотели еды, а у меня с собой ничего не было. Они обижались и цепляли меня за волосы. Я старалась держаться подальше, но от обезьян не спрячешься – нападают сверху. Я боялась, что они выцарапают мне глаза. Потом я стала ходить с бамбуковой палкой. Палки они побаивались. Иногда со мной гулял Амитола. Я помню, как он водил меня купаться. Там река желтая-желтая. И теплая, как молоко. Амитола пугал меня крокодилами: покажет на корягу, которая торчит из воды, и кричит: крокодил! – а сам хохочет. Там мама очень переменилась. В Москве ей и в двенадцать трудно было встать, а в монастыре она просыпалась в четыре утра – колокол бьет: бом-м-м, бом-м-м! – мама встает, идет медитировать, а я сплю дальше. Еще мама на кухне работала. Я к ней прибегала – и на кухню, помогать, и на медитацию – мешать. Один раз уже колокол звонит, а мама спит, не встает. Я к ней прижалась и тоже сплю. Вдруг слышу – она стонет. Я испугалась и побежала к Амитоле. Он монахов позвал. Они пришли и стали смеяться, говорят: твоя мама решила поискать другое тело. Нет, нет, она не умерла, только хотела. Ей надоело ее тело. Рано вставать она научилась, а волосы так и продолжали выпадать, и голова еще больше болела. Она тогда съела очень много таблеток и хотела перескочить в другое тело, но ее время еще не пришло. Пока мама болела, меня Амитола забрал жить в свою комнату. Монахи вместе жили в большой зале, а европейцам выдавали маленькие каморки – кельи. Амитола играл на флейте. Я брала бамбуковую палку, садилась напротив него и изображала, что тоже играю. А он замолкнет и делает вид, что меня слушает – будто я тоже звуки издаю. Изображает, что слышит: пугается, удивляется. Я это его гримасничанье ужасно любила. А когда я попробовала его флейту взять, он бамбуковой палкой ударил меня по пальцам, сунул мне в руки бамбуковую палочку и сказал: играй.

Я опять стала изображать – а он кричит: «Ничего не слышу, ничего не слышу! У воровки флейта молчит». Я очень обиделась, что он меня воровкой назвал. Ушла в угол и плакала. Не говорила с ним долго. А он в меня косточками от сливы бросал – типа хотел развеселить. Я немытая и нечесаная была. Мама хоть иногда за мной следила, а он нет. Когда мама выздоровела, она решила меня расчесать, а там колтуны – она дергала-дергала, я плакала. Мама тогда нашла машинку и обрила меня наголо. Так даже красиво было. Я, кстати, опять хочу обриться – перед Тибетом. Буду лысой, как монах. Ты же не против? По твоим стереотипам, я буду уродина.

Лев рассмотрел блестящие черные волосы, фиолетовые глаза и проглотил слюну. «Тоже мне уродина… Как хочется потрогать ее прядь! Она запросто хватает меня за руку. И я хочу!»

– Через несколько лет Амитола ушел паломником. Мама хотела с ним, но он ее не взял – сказал, что должен быть один. Тогда мама загрустила, ашрам ей надоел, и мы вернулись в Москву. Мне уже было восемь. В школу меня мама не отдала. Надену золотое платье, сяду перед мамой, как Будда, сложу руки и делаю вид, что медитирую. А мама то ругается, то смеется. Она привезла фотографию Амитолы – поставит ее на стол и смотрит часами – типа медитирует на него. Я на маму смотрю – а она на Амитолу. Один раз я подошла к ней во время медитации, смотрю у нее глаза открыты и из них капают слезы. Ползут по щеке до подбородка. Я испугалась, схватила ее за руку, а рука напряженная, как будто она манекен, а не человек. Я тяну ее руку, а распрямить не могу, рука не гнется, мама не реагирует. Я так испугалась, вскочила, тяну ее, трясу, а она в манекен превратилась, только слезы из глаз текут. Я зарыдала. Думала позвать кого-то на помощь, но кого? В ашраме монахи были. И Амитола. А тут – куда бежать? Прижалась к ней и просидела так до вечера. Я думала, мама станет холодная как труп, но она была теплая, только закостенелая. К вечеру на меня стали капать ее слезы. Я сначала не замечала – они на волосы падали, а потом одна на нос попала, и на руку.

Стало темнеть, но я боялась встать. Вцепилась в маму и сидела рядом. Смотрела на тени, смотрела на Амитолу.

– Ужас… Как ты выдержала?

– К вечеру никакого ужаса уже не было. Чем темнее становилось, тем мне было спокойнее. А когда я в темноте перестала различать лицо Амитолы, я совсем утихла. И, наверное, заснула. Потому что проснулась утром в своей кровати, раздетая. Я думаю, мама ночью очнулась и переложила меня. Гляжу на маму – а она такая, как обычно. Не понимает, почему я на нее пялюсь. Приготовила завтрак. Как будто ничего и не было. Я ее умоляла больше не медитировать на Амитолу, а она меня успокаивала, говорила: ничего страшного, не бойся, все будет хорошо. Я спрашивала: что это с тобой? Она сказала: успокойся – все нормально. И в этот день она больше перед Амитолой не садилась. Я за ней все время следила, думала даже фотографию отнять. А через несколько дней я не уследила, пришла и застала такую же картину – мама сидит перед Амитолой, глаза открыты и из них текут слезы. Я ее руку потрогала и поняла, что она опять задеревенела. В молодости мама живой была, руками землю копала, а папа вместо себя манекен подсовывал. А теперь она сама манекеном стала. Я со временем привыкла, знала, что будет. Больше не плакала. Пыталась ее будить по-разному. Подумала, что стоит убрать фотографию – и она очнется. Не помогло. Один раз за руку ее укусила… Водой обливала. Даже иголкой ей руку проколола. Кровинка выступила. На подбородке слезинки блестят, а по руке кровинка катится. Но мама ни разу не проснулась. Я выключала свет, оставляла ее в темноте и ложилась спать. Привыкла все делать сама. По утрам у мамы голова болит, а вечером она на Амитолу медитирует. В школу я не ходила.

Я подумала, что, может быть, она перестанет коченеть, если забрать у нее фотографию Амитолы. И в один день, когда она вечером застыла перед Амитолой, я взяла фотографию – я уже так делала, она была в