Тибетская книга живых - Марк Вадимович Розин

пальцы, обкусанные ногти… Он не видел, как она их кусает, – никто не видит и то, как он грызет свои ногти. Лев посмотрел на свои пальцы и потянул их в рот – какое знакомое движение. Он представил себе, что приближает свою голову к ее голове, трется седой щетиной о ее горячую щеку. «Что это? Лев? Что за фантазии?»

«Так ты позовешь Фло пить кофе?»

«Как-то неудобно. Неудобно мне, старику, навязываться ей со своим вниманием». От телефона с лягушкой Лев перевел взгляд в окно, на небо. Какое большое небо… Он вспомнил высокую ультрамариновую небесную твердь Тибета и подумал: «Как хорошо, что я опять буду там!»

«Я, – сказал он себе, – …боюсь позвонить». И разулыбался от этой мысли, потому что эта мысль была из детства. «Я, – продолжил он говорить сам себе, – …влюблен».

И так радостно ему стало от этого слова. И страшно. Потому что он не влюблялся уже сто тысяч лет. И сто тысяч лет не держал в руке телефон, страшась позвонить. Когда это было последний раз? И был ли это мобильный телефон – или он зависал еще над диском? Может быть, он стоял в будке-автомате, держал наготове две копейки и крутил диск. Первый круг – диск стрекочет, возвращается назад… Второй… Третий… И каждый раз пауза становится все длиннее. И вот уже последняя цифра, он взводит диск – и не может отпустить.

* * *

Лев шел своим привычным одиноким маршрутом по парку.

«Опять один. Почему не с Фло? Не с Милой, в конце концов?»

«Может быть, позвать погулять Ксению? Она согласится».

«А вот кто точно согласится – это Юдит».

«Нет, вот ее не надо».

Лев наказывал себя. Он так и не позвонил Фло. Тоскливо прошел Новый год. Мила еле дождалась двенадцати и умчалась в гости к подруге – его с собой не взяла. Одинокому и неприкаянному, ему осталось только лечь спать.

Гулять сегодня совершенно не хотелось. Маршрут был весь до боли знаком – он узнавал все деревья, все изгибы дороги. Темный, грязноватый подтаявший снег. Лучше вернуться и лечь в кровать. И включить сериал. Про любовь. Или фильм. Например, «37,2 утром» – там много секса. Но он накажет себя за эту неподобающую влюбленность и пройдет этот проклятый круг. «Почему же неподобающую?»

«Потому что она молодая девочка, а я старик».

В минуты радости и печали – да и вообще в любой момент своей жизни он обращался к песням Михаила Щербакова. Они были для него энциклопедией, библией, в которой можно было найти все что угодно. Все, что нужно знать о жизни, сказано, спето Щербаковым.

И Лев запел:

Давным-давно, мой бедный брат, оставил ты дела.

Слепой недуг душой твоей владеет безраздельно.

С тех пор, как чей-то чудный взор смутил тебя смертельно,

Кумира славят день и ночь твои колокола.

От Щербакова веяло юностью. Он бесконечно слушал его когда-то и выучил наизусть. «Мудрый друг обращается к влюбленному. А я обращаюсь сам к себе – я сам себе брат».

«И все же мои дела пока не так плохи. Я еще не оставил дела – и не собираюсь их оставлять, фигушки: мое дело найти Караван, и Фло мне в этом поможет».

«А вдруг поиск Каравана – лишь повод побыть вместе с Фло? Не потому ли я так хочу этого путешествия? В путешествии не будет мальчишки-продавца – мне не придется ее ни с кем делить».

«Глупый – там будет много других парней и девчонок из всех стран мира. Гестхаус в Тибете – самое лучшее место для знакомств».

«„Слепой недуг“ – да, это правда. Болезнь. Может быть, не слепой? Может быть, я прозрел? „Владеет безраздельно“ – еще нет, пока нет…»

«Разрешить себе влюбиться без памяти? А я что – могу не разрешить?»

«Могу – в молодости не мог, а теперь могу. Или не могу?»

«А хочу?»

«„Чудный взор“ – да, чудный. И правда смутил. Вроде всего лишь смутил, но теперь я без перерыва представляю Фло и славлю ее».

Лев вдруг понял, что Фло моложе его дочки Ани. «Что я делаю?! – закричал он сам на себя. – Я выживший из ума старик!»

Ужель напрасен ход времен, и нынче, словно встарь,

Стремленья наши так темны, кумиры так жестоки!

Зачем, скажи, ты в этот храм принес свои восторги?

Зачем так скоро жизнь свою ты бросил на алтарь?

«Кумиры жестоки. А что на самом деле будет, если я позвоню и позову ее пить кофе? Если признаюсь в любви? Она посмеется надо мной и откажется идти в путешествие».

«Что ты говоришь? Ты сошел с ума: какая любовь?! Не смеши мои тапочки… Она будет жестока, а я перестану работать, пить и есть – брошу свою жизнь на алтарь любви. Буду смешон, как влюбленный Дон-Кихот. Оправлюсь в Тибет искать несуществующий Караван во славу ее».

Ужель затем, чтобы, когда она уйдет совсем,

Однажды вдруг поведать мне печально и мятежно

О том, что ты любил ее так искренно, так нежно,

Как более не дай ей Бог любимой быть никем.

«Смешно: я понял, чего мне не хватает. Уверенности в подлинности и цельности своей любви. О, если бы я мог вот так ценить свою любовь! А вдруг я просто хочу секса? Мила дает мне мало секса – и в этом все дело? Нет, не так все плохо. Я хочу избавиться от одиночества? Не такой уж я одинокий человек. „Так искренно, так нежно…“ – неужели это про меня? Жаль, что я не ценю свою любовь настолько сильно, чтобы упиваться своим сладостным горем и страдать».

Я знал тебя в тяжелый час и в битве, и в игре.

Ты утешений не просил и головы не вешал.

Но сей недуг страшней других, и я б тебя утешил,

Когда б не тлела жизнь моя на том же алтаре.

«Какой прекрасный герой песни. Сильный мужественный человек, которому ведом лишь один недуг – любовь».

Давным-давно, мой бедный брат, мне твой недуг знаком.

И он знаком не только мне, сжигает он полмира.

И славит гибельный огонь владычество кумира.

Но сами мы его зажгли в язычестве своем.

И что поделать, если уж