Легализация - Валерий Петрович Большаков

проходили в Смольный по партбилету, беспартийные – только по пропуску. Причем, заказывал его именно тот, к кому «не член» направлялся. Да мне бы только внутрь попасть…

Два крепких охранника на первом этаже, у главной лестницы, мигом срисовали меня, проверили документы и кивнули. Проходите, товарищ, не задерживайте…

Я и прошел, окунаясь в гулкое безмолвие.

В октябре 1917-го здесь стоял гомон и топот, лязгали затворы, красногвардеец в скрипучей кожанке бешено крутил магнето телефона и орал густым, прокуренным басом: «Алло, барышня! Дайте мне Кронштадт!»

А нынче солидную тишину присутствия нарушали еле слышные хлопки дверей, шорох шагов по красным дорожкам-«кремлёвкам», шелест важных бумаг и негромкие отголоски.

Здесь вершилась невидимая глазу работа. Отсюда исходили приказы, циркуляры, распоряжения, превращаясь в миллионы квадратных метров жилья или в тушки трески на прилавках «Ленмясорыбторга». Оплот советской власти.

Поднявшись на третий этаж, я едва успел свернуть налево, как вдруг по коридору забегали, засуетились невысокие, но плечистые качки, похожие, как горошины в стручке. Один такой накачанный, обтянутый дешевым костюмчиком, ухватил меня за плечи и, без особых церемоний, задвинул за колонну.

Прижатый к ее круглому боку, я соображал туго, но всё же до меня дошло – это «прикреплённые»! Охрана расчищает дорогу товарищу Романову. Видать, Григорий Васильевич с какого-нибудь заседания партхозактива шествует… Это я вовремя зашел!

Зверски скосив глаза, я углядел самого Романова – малорослого ладного мужичка в идеально пошитой «тройке», и в туфлях на высоких, сантиметров пяти, каблуках.

Взглянув на меня, он спокойно спросил «моего» охранника:

– Чего к нему привязались?

– Положено! – прогудел тот.

– Оставьте его в покое…

Еще секунда – и Романов двинулся дальше по коридору. А я, чувствуя, что хватка прикреплённого ослабла, громко сказал:

– Григорий Васильевич! Вообще-то, я к вам!

Первый секретарь Ленинградского обкома очень удивился. Остановив свое неторопливое шествие, он повернулся ко мне и спросил, вскидывая брови:

– Вот как? И по какому вопросу?

– По вопросу «Алых парусов»!

Охранник оставил меня в покое, и я поправил пиджак. А лицо у Романова, все еще хранившее следы удивления, разгладилось.

– А-а… Так это вы, тот математик… Андрей, кажется?

– Андрей Соколов, – отрекомендовался я. Разве что ножкой не шаркнул.

– Ну да, ну да… – задумавшись, первый секретарь повел рукой в приглашающем жесте: – Пойдемте, Андрей.

Сердце мое забухало, но виду я не подал, зашагал следом.

В самом конце коридора Романов свернул к своему кабинету. Кивнув помощникам в приемной, он скрылся за дверью, роняя:

– Заходите!

Сразу в кабинет меня не пустили – между дверьми в тамбуре, у пульта, усыпанного лампочками и кнопочками, сидел еще один прикрепленный, охраняя последний рубеж.

– Надень, – сказал он, протягивая мне войлочные тапки.

Я послушался, и телохран пропустил меня к Самому.

А кабинет у Самого не поражал величиной – всего в два окна, выходивших в сад Смольного. Стены по давнишней моде отделаны деревянными панелями, выше висело несколько картин – я узнал лишь полотно Серебрякова «Ленин в Смольном». Под ногами проминался громадный пушистый ковер белого цвета, а что за мебель стояла по сторонам, не запомнил. Шкаф, кажется, наличествовал.

Хозяин кабинета уже устроился на возвышении, за тумбами монументального стола, к которому примыкал другой, для совещаний – длинный, покрытый тяжелым зеленым сукном, обставленный готическими креслами с высокими спинками – их было десять или двенадцать.

А рядом с романовским столом, на отдельной стойке, покоился простенький с виду красный телефон с надписью от руки: «Брежнев».

– Присаживайся, Андрей, – молвил Григорий Васильевич, хрустя полупрозрачными распечатками в папке и не поднимая головы. – И что же не так с «Алыми парусами»?

– Их не стало, – сухо сказал я и развил мысль: – Концерт на стадионе имени Кирова в последние два года – это, может, и хорошо, но, заметьте, выпускники после концерта всё равно спешили на Дворцовую набережную, надеясь увидеть корабль под алыми парусами! Ведь это воспоминание навсегда – доброе и по-настоящему романтическое!

Романов внимательно выслушал меня, даже не поморщившись от юношеской пылкости. Облокотившись на стол, он сцепил пальцы, и заговорил:

– Послушайте, Андрей… Будь вы обычным школьником, я бы даже не стал с вами разговаривать. Некогда, знаете ли, дел полно – и это действительно так. Но вы, товарищ Соколов, – персек произнес это без тени улыбки, – вышли в лидеры всесоюзного поискового движения. А это, согласитесь, и возможности расширяет, и накладывает определенные обязательства. Что же до «Алых парусов»… Если честно, к романтике я отношусь довольно равнодушно, будь она деланной или натуральной. Но если для вас лично, и для всех выпускников Ленинграда это действительно важно… Возьмитесь сами, Андрей! Возьмитесь, и организуйте «Алые паруса»! Сразу оговорюсь: помогать вам я не стану, но и мешать не буду. Договорились?

– Договорились! – твердо ответил я.

Первый секретарь протянул мне руку, и я крепко пожал ее.

Воскресенье, 20 мая. День

Ленинград, Сестрорецкий район

Кряжистые дубы не кланялись ветру, стояли крепко, лишь шуршали жесткими, кожистыми листьями, выражая свое древесное недовольство. За толстыми стволами стелилась песчаная полоса пляжа – волны откатывались, загребая струящийся песок, играли с ним, мутя воду, чтобы вновь нахлынуть, возвращая суше отобранное.

– Холодная еще! – шумно вздохнул Геша, неверно поняв мое внимание. – Ты летом приезжай, к июлю точно прогреется!

– Ладно! – засмеялся я, шлепая ладонью по растрескавшейся коре. – Я даже и не знал, что у нас такие растут, и прямо на берегу! Только на Дальнем Востоке видел дубравы – они там вдоль всего Японского моря. А тут… Вон, какие вымахали!

– А ты думал! – с гордостью подтвердил Геннадий со смешной фамилией Бубликов.

Даже не то, что смешной… Просто в его коренастой фигуре и загорелом лице с усами скобкой читалось нечто сильное, необузданное, пиратское! Но эта «тайная» сторона работяги с Сестрорецкого инструментального завода, токаря 5-го разряда, раскрывалась в Бубликове лишь в отпуске, да по выходным, когда он выдергивал из дому свой экипаж – двух лопоухих и конопатых пэтэушников – и поднимался на борт яхты «Корсар».

Впрочем, фразочка «поднимался на борт» здесь не годится. Скорей уж, спрыгивал на борт с дощатых мостков…

– Тут к нам один «прохвессор» приезжал, – грубоватый Гешин басок распугал мои мысли, – лекцию читал во Дворце культуры. Ага… Вот, мол, Пётру Первому дюже понравилось в наших местах! Он тут и дворец себе отгрохал, и дубы велел насадить для корабельных дел… Ну, да, дворец тут стоял когда-то, а что касается дубов, так это полная ерунда! Я, помню, хотел того «прохвессора» сводить в чащу и показать дубы, которым четыреста лет в обед. Их-то кто сажал? Иоанн Грозный?