Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

Тебе дураку дан в подарок – бесплатно, в силу твоего счастливого рождения на этом клочке планеты! – самый красивый и богатый язык. И как ты им распоряжаешься?

Кстати о русском слове. Надо вслушиваться в название трав. Неслучайно это зонтичное растение называется болиголовом. Вчера две тачки вывез с участка. И с трех до пяти ночи маялся дикой, на разрыв черепа головной болью.

* * *

Свирепый ветер управляет непогодой. Нос лучше не высовывать – замерзнешь. Вот и верь народным приметам: позавчера солнце зашло в тучу, но день был жаркий, а солнце к вечеру уходило в чистое небо, правда, довольно туманное. С утра сегодня льет дождь, зябко, пришлось даже печку затопить. Растет мастерство истопника – с одной спички зажег. Тут, конечно, и растопка – опавшие березовые ветки, связанные в пучок, – хороша. Когда распогодится, надо будет пойти за берестой, тоже вещь для этой цели замечательная. С востока в окна бьет солнце, а на западе – мрак. И что – весь день такой? Непогода предсказывалась с понедельника: прогноз опередил действительность на два дня. С метеослужбой такое бывает.

* * *

Мишель Монтень – ровесник Ивана Грозного. Он размышлял о добре и зле, о суетности, об искусстве беседы, а наш царь-батюшка жарил на костре неугодных бояр, натравлял на испуганный народ опричников, творил массу первобытных дикостей, хотя и ввел в Московии печатное дело, о котором Пушкин рассудил, что оно помощнее артиллерии. Да, еще художественно бранился с Андреем Курбским. На всю Россию тексты были доступны лишь им двоим, тогда как Монтеня читала вся Франция – где-то около тысячи образованных людей. Да, тогда же были Ронсар, дю Белле, целое сообщество поэтов – «Плеяды». Наша литература только к девятнадцатому веку доберется до монтеневских вершин. Ну да, те самые триста лет, которые Орда удерживала Россию от интеллектуального развития. Догоняли – скачками, чтоб за одно недолгое царствие сравняться с убежавшей далеко Европой: Иван Третий, Петр Первый, Александр Второй. Быка-похитителя среди них не нашлось. Иван Третий с итальянцами и греками из Византии завез в Москву Возрождение, оставшееся частным случаем в отдельных памятниках архитектуры и иконописи. В литературе, балете, ядерной физике и ракетостроении мы Европу даже обогнали. Но общая культура населения отстает и ныне на те же триста лет. Наши города – помойки, наши трассы – дороги смерти, правители за редким исключением сами рабы из рабов.

* * *

Чтобы войти в русскую литературу, надо долго приводить свое суконное рыло в благородный калашный вид. Ну, куда суешься, если в поэзии полтораста лет сияет снеговой вершиной – «Евгений Онегин», а в прозе – «Герой нашего времени»?! До сих пор ничего лучшего на русском языке не написано. А какие гиганты пришли вслед: Толстой, Достоевский, Некрасов, Чехов, Бунин, Блок, Белый, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Платонов… А еще Гончаров, Тургенев, Алексей Толстой… Но они тоже оглядывались на достигнутое и в минуту сомнений спрашивали себя: «Ну, куда я-то суюсь?».

* * *

Однажды в Доме журналиста после собрания ПЕН-Клуба минут пятнадцать за одним столом пил кофе с Ольгой Седаковой. Умные женщины действуют на меня парализующе. Ни слова не мог вымолвить. Пугающее обаяние ума.

* * *

В такую погоду хорошо умирать. Но не дай Бог – хоронить. Оставшимся не позавидуешь. Придут с кладбища испачканные, замерзшие. Выстроятся в очередь в клозет и помыть руки в ванной, мрачные, молчаливые. За столом будут вымучивать из опустевших голов эпитеты в честь покойника. Вместо того чтобы именно поминать, т. е. вспоминать, как ты при жизни был остроумен, весел, если к веселью предрасполагали обстоятельства или, наоборот, чтобы победить унижение. Потом стол распадается, и на дальнем его краю потихоньку берет свое и торжествует жизнь, даже анекдоты рассказывают, а во главе царствует мрачность, кровь бьет из открытой раны, и никакая водка не прижигает, не утихомиривает боль.

Небо беспросветно-серое, но есть пятна потемнее, есть посветлее. Из пятен, что потемнее, дождь бьет сильнее. Потом ослабевает – пятно иссякло, но не опросталось, или другое подошло, поскольку дождь не прекращается ни на минуту. Ветер слабый, и движения туч не видно.

* * *

Сила и слава Паустовского была в его незыблемой репутации человека порядочного. Таланта он был весьма скромного. Почему-то я вижу это сейчас, профессионально занимаясь им в журнале. Где был мой слух в юности? Как я из него сумел сотворить себе кумира? Тут, конечно, мамино влияние. Кажется, уже цитировал вычитанное у Юрия Олеши: «П. – писатель для интеллигентных пошляков». Жестоко сказано, но, в основном, верно. Только Юрий Карлович как бы не заметил, что после войны читать, кроме Паустовского, было нечего. Литература от сталинских ударов оправилась лишь к концу 50-х, когда слава, честно нажитая в минувшее десятилетие, укрепилась, особенно благодаря «Золотой Розе» и новым частям «Повести о жизни». Правда, и тогда, в ослепленной обожанием (пошлое слово, но иначе не скажешь) юности отмечал его беспомощность в диалогах, удручающую бездарность пьес и почти всех его повестей. Но в «Повести о жизни» диалоги, не в пример сочиненной прозе, – живые. Память и такт, чувство ответственности перед друзьями диктовали верную фразу.

Рассказ Миши Ардова о встрече Паустовского с Ахматовой. Тот так оробел, что и слова не мог выдавить. Я бы чувствовал себя перед ее царственностью так же.

* * *

В воспитании детей войны на первое место ставился вопрос: выдержишь ли ты пытки? Витя Малеев не случайно воспитывал в себе волю: готовился к подвигам. Первыми нашими героями были Зоя Космодемьянская и молодогвардейцы. То есть, ты – и враги отечества. Для нас немцы, для поколения Олега – белогвардейцы. Но никто и подумать не мог, что пыточных дел мастера – не в далеком и побежденном гестапо, а в самом центре Москвы и всех областных и республиканских столиц. Я-то смутно догадывался: меня мучили юные садисты во дворе дома, населенного чекистами. Но садистов я находил не только в том дворе. Слабый мальчик – соблазн для любого, особенно такого же слабака, но чуть сильнее. Физическая боль и духовно унизительна и болезненна. Вызывает комплексы мщения, и тогда личность погибла. Это будущий деспот. Гораздо вернее путь Моисея – исход. Я нашел его случайно, не зная, что это не только спасение, а будущее превосходство – чтение.

До 14 лет мое чтение было никем не управляемо, я читал все подряд, что попадалось под руку. А под руку попадались, в основном, биографии революционеров, погибших от рук