Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

* * *

Дожди, дожди. Небо ровного светло-серого цвета без единой голубенькой дырочки. Зелень блестит влагой. Воздух теплый, но сырой. Кошка высунулась было погулять – не понравилось, греется на не остывшей со вчерашнего печке, уютно свернувшись калачиком.

Около дома со вчерашнего вечера бродит больной, наверное, дятел. Марыся безуспешно охотилась за ним: сил вскочить на березу и пропрыгать вверх у него хватило. Она пооблизывалась вокруг и отстала. Опасность не миновала. Выходил курить: скачет бедолага. Хорошо, что кошка пока дома. Может, успеет исчезнуть с глаз.

Грибов до сих пор, несмотря на дожди, нет. Овес давно выпустил колосья, но ни одного белого никто еще не встречал. Вероятно, слишком холодны для них ночи. Впрочем, лисички тоже пища, они еще не надоели, несмотря на свой специфический вкус. И еще. Земляника несладкая. Странная взаимосвязь солнца и содержания сахара в ягодах.

* * *

Вчера вдруг вспомнилось: «Избавь нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». И в который раз подивился феномену: Грибоедов, в литературе, в общем-то, дилетант, оставил всего одну комедию, а пословиц в ней больше, чем во всем творчестве гениальнейшего профессионала Пушкина, который, кстати, и предсказал долгую жизнь фразам из разруганной комедии. Даже от унылого резонера Чацкого осталось: «Служить бы рад, прислуживаться тошно», «А судьи кто?», «Мильон терзаний», «Карету мне, карету!». Все критики и «веды» ополчились на Фамусова («Фамусовская Москва»), но никто не задался вопросом: почему наибольшее число пословиц сорвалось именно с его языка? Суть фамусовских реплик – афоризмы житейской мудрости, пусть даже и не совпадающие с понятиями чести.

Во времена глухой реакции человек чести всегда выглядит Чацким.

* * *

Воздух тяжелый и вязкий, дальше ста метров ничего не видно, отсюда, как писал Кюхля, «туман в голове писателя». Пишущие – народ метеозависимый, но как раз в такую скверную погоду свойственно сосредотачиваться, не отвлекаясь на бьющее по стеклам солнце.

Талант – гипертрофированная способность, иногда даже комплекс способностей. Если талант не подчиняется нравственному закону, он несет неисчислимые беды, и чем крупнее, тем горше беды и дольше (на многие поколения) его воздействие на человечество: Магомет, Ленин, повлекший за собой Сталина, Наполеон, Гитлер. Впрочем, Гитлер и Сталин даже талантами не выделялись, это были люди толпы, сосредоточившие в себе энергию посредственности. Но почему люди талантливые оказывались у них на побегушках? Все-таки демократия, в отличие от авторитаризма и тем более – тирании считается с нравственным законом. Пытается его из прагматических соображений переступить, но всегда с оглядкой и чаще всего оглядка побеждает поступок.

* * *

Вроде бы нетрудная и веселая работа – писать для энциклопедии краткие писательские биографии. Но почему я ее исполняю через силу?

* * *

Все-таки интересно, как будут сохраняться тексты в течение XXI века и далее? Еще тридцать лет назад гуманитарному человеку и вообразить было невозможно такую штуку, как ноутбук, а флешкам в нашем обиходе вообще считаные годы. Кстати, мой шестилетний компьютер слово «флешка» отметил красной волнистой чертой – незнакомое! Вот уже и флешки есть, а где счастье?

* * *

Проснулся без одной минуты шесть под шепот мелкого дождичка. Галки орут. Небо беспросветно серое, только если вглядываться, увидишь неоднородное распределение облаков. В отсутствие солнца зелень плотнее и полностью лишена желтых оттенков. Но у нее и своих хватает. Траву, сравнивая с изумрудом, явно недооценивают. Как бы камень ни светился, ни играл вспышками кристаллов, травяная зелень богаче.

Чуть не породил неологизм: трававая.

* * *

Для пишущего тщеславца довольно неприятное чтение – литературные энциклопедии. Это кладбище подобных ему неудачников – всю жизнь трудились, писали, а в потомстве только полусумасшедшие узкие специалисты, архивные крысы извлекают из всего пожизненного труда две-три строчки для общего сведения. Разглядываю том словаря «Русские писатели 1800–1917». Одних Опочининых трое. Краем уха слышал эту фамилию, но кого из трех – поди знай. «Посмотри и пройди мимо». Это Данте о толпе. Или, в устах политических кокеток, – народе.

Но если живы души Опочининых и наблюдают откуда-то сверху или с других планет свое, по счастью неполное, забвение, им должно быть скорбно.

* * *

Все меняется медленно, но неуклонно. Вчера таскался по лесу, исходил все заветные места. Грибной результат смешной: один белый, один подосиновик, одна шляпка подберезовика и с собственного участка моховик. Еще на полсковородки лисичек. И это после проливных воскресных дождей. Моя поваленная береза, на которой я всегда перекуриваю, изнутри прогнила совсем, и я сижу на ней, как в мягком кресле. При любой суши она влажная. Через пару-тройку лет ее следа не останется – все травкой зарастет. Как сказано на одном надгробии: «Слилась с природой».

* * *

Носители языка, недостойные его силы и красоты. Он – язык – живет в редких умах упрямых людей, не поддающихся его всероссийской порче. «Мы сохраним тебя, русская речь». А сейчас эта сентенция едва ли не острее, чем в войну. Сохранять надо не от иноязычных оккупантов, а от безграмотных соплеменников во главе с министром образования Фурсенко.

Меня удручают комплименты по поводу хорошего русского языка. Нет, на слух они приятны, но каково ж состояние русской письменной речи, если мои сочинения, избегающие ошибок, удостаиваются похвалы?

Конечно, я стараюсь, каждую фразу настраиваю на слух, а идеалом остается маленькая книжечка Г. Бёлля в библиотечке «Огонька» «Рассказы для радио». Но ведь все пишущие должны стараться! Какой смысл браться за перо, если не пытаться написать лучше Толстого и Достоевского? А если при этом достигнешь уровня Тургенева или Гончарова – тоже неплохо. Хоть единой строкой попасть в мощный поток текста мировой культуры, начатый на стометровой археологической глубине. Сохранять имя не обязательно, разве что в сопоставлении с отмеченными историей кровопийцами: Сократ, Аристофан, Эсхил, Аристотель – спартанский Леонид, Александр Македонский и пр. шпана; Вольтер, Руссо, Наполеон. И конечно, памятник Пушкину, даже рукотворный работы Опекушина выше Александрийского столпа.

В творчестве путь – почти всегда восхождение, от «Южных поэм» к «Евгению Онегину», от «Севастопольских рассказов» к «Войне и миру»; случай Василия Белова – из породы исключений. А в политике почему-то наоборот: начал гладью, а кончил гадью. И Александр Первый здесь отнюдь не исключение. Даже Хрущев и Ельцин к концу своих правлений обесцветились и привели себе на смену гораздо худшую публику, чем сами даже в периоды своего маразматического безволия.

* * *

И каждая победа Пиррова, и каждый пир – среди