Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

* * *

«Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу». И. С. Тургенев, «Русский язык». Судя по тому, как народ знает свой язык и какой ничтожной, притом чрезвычайно замусоренной долей его пользуется, нельзя признать этот народец великим. Велики немногие личности, не утратившие его красоты в собственной речи.

А я до слез люблю русский язык. Его звучание в устах артистов, читающих по радио классические тексты. Далеко не лучшее произведение русской литературы «Господа Головлевы», но как читал по радио Олег Табаков. С каким гастрономическим упоением он перебирал во рту слова!

От всей тысячелетней истории нам досталась в наследство самая большая драгоценность – русский язык, достигший изумительной красоты и силы в XIX веке, от Пушкина до Чехова. Век XX с Буниным и Андреем Платоновым, Блоком и Вознесенским тоже не посрамил. Что-то даст век XXI? Или отнимет?

* * *

Это было время, когда органом всей мировой прогрессивной общественности была монгольская газета «Унэн».

* * *

Тугой, как скачущий мячик, Виктор Шкловский. Он и на трибуну вскакивал этаким мячиком. Хотя, когда звенел срывающимся от темперамента голосом, слышно было, что воздух из мячика спущен. Точнее, подменен сероводородом.

Впечатление от фильма «Шкловский и Якобсон».

* * *

Вчера весь вечер искал у Олеши в «Книге прощания» цитату о том, что когда он читает мнение о литературе Толстого и Пушкина, для него ничего нового нет: «я это все знаю и сам – тут я не в школе, а если и в школе, то среди учителей». Она упала на мои глаза, когда я уже лег спать и распахнул книгу наугад. Чувство это мне тоже близко: и я в этой школе среди учителей. Хотя мой путь в литературе долгий и бесславный.

Я поздно начал, зато сразу – зрелым, ученичество осталось в черновиках, в этих обрывочках «между звездами», которые если и увидят свет, то уже после моей смерти.

* * *

Гуманитарная сфера не знает прогресса. Движение истории идет по спирали, то есть вечно возвращающимися кругами. Все повторяется, потому что мы сами неизменны: «Во всех стихиях человек – тиран, предатель или узник». Это одинаково верно и для эллинской тирании, и для инквизиции, и для «прогрессивного» XX века, создавшего бомбу, угробившую два больших японских города. Бывают ли узники по природе своей властителями? Александр Второй, с детства задавленный волевым тираном-папашей, Николай Второй, выползший из-под папиного тяжелого сапога.

* * *

Блестит, отражая солнце, молодая листва, а над нею – чернеющие грозовые тучи: крыльцо смотрит на запад, и источника блеска не видно. Ярко-снежные края туч, чуть проблескивает между ними голубизна. Типичность и неповторимость форм облаков – как в идеальной литературе. Подобное было и десятки, и тысячи лет назад на исходе мая, но никогда именно сиюминутных очертаний.

Однажды я убедился, что если пишешь, как Бог на душу положил, соблюдая при этом правила стилистики письменной речи и не стремясь ни к какой оригинальности, именно оригинальность и получается, а попытки вытужить нечто особенное, приводят к банальности: само стремление банально.

Тем временем облака, отражавшие прямой свет, погасли, видимо, и на востоке солнышко заволокло, затрепетали листья, утратившие блеск и сияние.

* * *

До Леонида Андреева я добрался в 17 лет, и, в отличие от Льва Толстого, меня он напугал и как раз больше всего – «Рассказом о семи повешенных». А еще – об отце дьяконе, умирающем от рака. Но с возрастом увидел искусственность построений, натугу и именно желание напугать. И Леонид Андреев отодвинулся во второй ряд, за спину Чехова и Бунина, даже Куприна – «первого среди вторых». Русская литература и в XX веке, как бы скромно не величали то серебряным, то бронзовым, оставила имена и шедевры на зависть XIX. Блок и вокруг него – Белый, Ахматова, Пастернак, Цветаева, Мандельштам… Вне – Маяковский и Вознесенский. Бунин, вокруг него – Набоков и Юрий Казаков, а вне – Андрей Платонов и Белый-прозаик. Несомненно, еще поднимутся неведомые имена, шедевры, и моя градация рухнет. Вся юность оглушена безоглядной, почти фанатической любовью к Паустовскому – где был мой слух?!

Оказывается, если мозги не заизвестковываются в догмах, слух продолжает развиваться и в почтенные годы. Читаю Алёне вслух «Жизнь Арсеньева» и обнаруживаю какие-то замечательные фразы, отличные даже на этом безупречном фоне. Или вскрикиваю от «коридоров сна» у Юрия Олеши – до чего ж точная метафора! А ведь до дыр зачитал и как-то мимо пролетал взглядом. Он, кстати, у Монтеня отмечает сентенции, которые мне почему-то не запомнились.

* * *

– Из ваших писаний уши торчат!

И точно. Уши кошки Марыси торчат над моими письменами.

* * *

Утром Валентина Полухина говорила об имперском самосознании Бродского. Честно говоря, себя нередко ловил на том же грехе. Сибирь освоить не можем, а держимся за пустынные Курилы, разоренные за годы торжества победителей, как за величайшую драгоценность. А все равно Аляску, отданную за понюшку табаку американцам, жалко. А все наши беды из-за гордости, что владеем шестой (с 1991 – меньше!) частью суши, с которой так и не научились обращаться.

Гордость – чувство индюшачье, оно вообще не пристало человеку. Стыдно гордиться, особенно если тут же причина для стыда. Я уже где-то вспоминал свой шок в Псковском кремле – кучка кала в каждой бойнице. Почему я должен гордиться творцами соборов – не я же их строил! Я имею право гордиться исключительно тем, что сделал сам. Но поскольку ни одного дела своего не довел до совершенства, все равно стыд превозмогает.

* * *

Гораздо щедрее, чем талантами, Господь наградил меня ленью.

* * *

Остановись, мгновенье!

Так искусство на то и дано человеку, чтобы останавливать прекрасные мгновенья. Или превращать в прекрасные мгновенья скучные, а то и вовсе омерзительные, как встреча Чичикова с Ноздревым или разного рода конфузы у Достоевского. Прекрасные не для автора и героя, а для читателя, восторгающегося тем, как написано. Нет, и для автора эти моменты, когда пишется, прекрасней некуда.

Как Пушкин страдал, что провалилась из памяти вспыхнувшая на конной прогулке Сцена у фонтана. Для героя, кстати говоря, весьма унизительная.

* * *

Как мало человеку надо! Лиши на пару недель маленького блага цивилизации, а потом верни. Давно не принимал душ с таким наслаждением. Разве что в 30-градусную жару, которой грозятся к четвергу.

Забавно будет зимой читать про ожидание жары. Она (зима) грянет раньше, чем успеешь насытиться теплом. Что ж наши предки