Презренной прозой говоря - Михаил Константинович Холмогоров

* * *

Чудеса XX века в Крыму – два музея: Волошина и Грина. Сталинская зечка, реабилитированная только в 1991 году (разумеется, посмертно), проломила сквозь бетонную советскую бюрократию музей своего мужа, книги которого десять лет были запрещены. Мария Степановна, слава Богу, не сидела, но проклятие на имени Максимилиана держалось со дня его кончины. Жалкий однотомничек в «Малой серии» к 100-летию, не поступивший в открытую продажу. А музей существовал и даже после смерти Марии Степановны. Вообще музеи в нашем отечестве – из разряда чудес. Им – самая последняя строчечка в оскудевшем на все прочие, главным образом военные, траты бюджете. Купченко, сменивший вдову поэта, – из породы ненавистных мне советских романтиков-полуинтеллигентов с гитарой у костра. Однако ж дело делал и очень серьезное.

Самый курьезный из музеев в нашей стране – музей погранвойск. Туда не пропускают с улицы. Только организованные экскурсии. Но никто, кроме ветеранов КГБ, не знает, как их организовывать. Хорош музей – закрытый для посетителей.

* * *

«Дерзновенный праздник изощренного разума». Так некий Александр Потемкин рекламирует свои сочинения.

* * *

Алёна, прочитав мои ламентации, заметила: «Опять с советской властью борешься». Меня достает не власть, а ее безоглядная безнравственность, легкость на убийства и воровство, потакание самым диким пристрастиям толпы – национализму, агрессивному невежеству. И полное небрежение личностью. Тут она недалеко ушла и от советов, и от Николая Палкина. И берет злая досада, что движение в разумную сторону было прервано, заморочено, а теперь и вовсе оклеветано.

Моей частной жизни эти общеполитические штучки не касаются, и слава Богу. Но как относительно честного человека не может не возмущать наглое попрание правосудия, уничтожение телевидения как источника объективной информации и сколько-нибудь серьезного анализа (а ведь было, было!) событий, явное оттеснение либеральных идей в маргинальную пропасть, удушающая реакция. К тому же я уходящая натура, я уже все видел: от Сталина до Медведева со всеми нюансами и бесправия, и свободы. Как-то у нас никак не наступает весна. Только солнышко пригреет, только расслабишься ему навстречу – раз, и заморозки. Пока еще нет таких суровых зим, как в начале моей жизни, но все равно неуютно. И противно. Самоощущение, как 19 августа 1991 года. Тогда, услышав заявления ГКЧП, почувствовал себя оскорбленным. Чувство это было сильным и настолько, что проникло в физиологию, умерли три передних зуба в нижней челюсти. Сейчас это омерзение и оскорбленность растянуты во времени и не так сильны, но покоя все равно нет.

* * *

Наверно, это иллюзия, мы не любим хранить в памяти печали, но мне кажется, что нынешним летом скорбь моя по Барону гораздо глубже и сильнее, чем в прошлые годы. Мы жалеем умерших, а жалеть надо оставшихся, невидимыми волосками приросших к тому, кто вышел из больного, мучительного тела. У зверей нет языка, нет сознания, но присутствие души, а следственно, и бессмертия, несомненно. Иначе откуда у них разные характеры, разные степени агрессии и добродушия?

У зверей, как и у людей, душа появляется вместе с наречением имени.

Трехцветная кошка Марыся, специально выбранная, чтобы и окрасом, и полом, и размерами отличаться от покойного Бурбона, постоянно дает поводы, как этого ни избегаешь, для сравнения. У того на морде было написано, какой он мудрец. Алёна утверждает, что мудрость – прерогатива возраста, мы его помним в последние годы, а в юности он, де, был так же глуповат и так же бесчинствовал. Жертвами его были пепельницы, будильники и масленки. Да нет, у него и в юности были загадочные глаза в позе сфинкса и умудренные в позе совы. У этой же красотки, кроме удивления и любопытства, ничего не написано. В человеческом воплощении она бы стала валютной проституткой. Зато, с рождения приученная к звериному корму, она не попрошайничает и не хватает лапой вилку с котлетой на пути к хозяйскому рту. И вот еще странность: не может опростаться на воле, в травку. Непременно надо вернуться домой к лоточку с песком. Иногда только ради этого и приходит, справит свои дела – и поминай, как звали. Школа!

Хулиганка! Разлеглась на клавиатуре и стерла последнюю фразу. Пришлось восстанавливать.

* * *

За такой смертью надо в очереди стоять.

Нет-нет, если смерти, то мгновенной. И хорошо бы – во сне.

* * *

В раннем Пастернаке до восторга изумляет точность невнятной речи. Невнятицу диктует темперамент, энергия чувства, не желающего уложиться в размеренный темп. Темп, с одной стороны, «общелягушечьей икры», но с другой-то – «неслыханной простоты»! Простоты будущих стихов из романа.

Облик поэта, удивительно точно совпадающий с его стихами и звучанием фамилии – настолько, что в тот единственный раз, когда я его встретил широким размашистым шагом спускающимся к переделкинскому пруду, едва ли тогда знавший его стихи (нет, антология уже была и был тот же непонятный «Февраль», а мне, кстати, четырнадцать лет), сразу узнал – Пастернак! – отменил буквальное значение слова, пожертвованное языком его фамилии. Даже если речь идет о растении, все равно произрастает образ поэта. Ну, разве что узкий специалист-ботаник увидит за ним соответствующую травку.

* * *

Все-таки я довольно много видел. В детстве, как все, славил Сталина, начало Оттепели совпало с пробуждением личности, и в своем мировоззрении мы опередили учителей и старших братьев, научился думать и вроде бы до сих пор, несмотря на обстоятельства, не разучился. Я видел взлет и падение Хрущева, бодягу от Брежнева до Черненко: трудноуловимые, но необратимые изменения атмосферы, когда позавчерашний день перетекал в послезавтрашний почти незаметно, счастливые первые годы гласности, когда удавались все самые немыслимые издательские затеи; прекрасные 90-е, хотя экономически я был «ограблен» (и правильно, надо отвечать за безалаберный застой!) реформами Гайдара; наконец, удушающая и оскорбительная после свободы нынешняя реакция. Двадцать первый век Россия начала откатом в крепостнический XIX, к порядку Николая Первого. Но такого простодушного цинизма я в нашей истории не помню. Все авторитарные режимы прикрывались демагогическими постулатами. Жандармы в таковых не нуждаются. Даже при Сталине карательные органы не были властью, они ее обслуживали. Но, дорвавшись до власти, они по уши погрязли в коррупции. Для отечественной истории это новость. Лорис-Меликов носился с утопической идеей: подчинить полицию исполнительную (по-нашему – милицию) тайной, чтобы во главе каждого участка стоял жандарм. Того он не учитывал, что жандармерия не соприкасалась с повседневной экономической действительностью. Это была невзяткоёмкая работа. А что возьмешь с голодранца-революционера, студента из разночинцев? Тайную полицию обволокло льготами и