Наследник 4 - Дмитрий Шимохин

Я прошел на свое место на лавке. Рядом, за отдельным столом, уже расположился Ян Бучинский с пером наготове. Его присутствие здесь заставило многих бояр удивленно вскинуть брови. Это был моя молчаливая воля: этот человек — мой, и он под моей защитой.

— Бояре, — начал я. — Похороны государя прошли достойно. Москва проводила его в последний путь с честью. — И я перекрестился, а следом за мной и остальные.

Я видел в их глазах облегчение — первый и самый страшный этап междуцарствия был пройден без крови. Теперь они ждали, что я скажу дальше.

— А теперь к делу, ради которого я вас созвал. Пока мы здесь наводили порядок, на юге подняла голову новая смута.

Я сделал паузу, и в наступившей тишине мои слова прозвучали как удар грома.

— На Москву движется войско. Три тысячи казаков. Во главе их стоит вор и самозванец, именующий себя царевичем Петром, сыном покойного государя Федора Иоанновича. Они уже подошли к Нижнему, пытались взять город приступом, который был отбит. Теперь они держат город в осаде и жгут окрестные земли.

По палате прокатился гул возмущения, смешанный с откровенным недоумением.

— Что за небылица⁈ — выкрикнул кто-то. — Какой еще царевич Петр? У государя Федора Иоанновича не было сына, лишь дочь Феодосия, и та во младенчестве преставилась!

— Казаки — воры! В петлю их!

Я дождался, пока шум утихнет. Вперед подался князь Воротынский.

— Андрей Володимирович, — произнес он медленно. — Говорят, будто этот «Петр» идет не по своей воле, а по зову… покойного государя Дмитрия.

«Ну да, он слышал вчера слова гонца, вот и решил узнать, что я думаю по этому поводу», — мелькнула в голове мысль.

Тишина стала тяжелой, полной сомнений. Вопрос был задан. Я видел, как загорелись глаза у некоторых бояр. «Вот он, момент истины, — подумал я. — Простое отрицание, о котором я вчера думал, будет не совсем верно. Бучинский знает правду, и не он один. Письмо, опять же, у самозванца есть и люди, которых послал царь. Это надо чем-то крыть, нужно все перевернуть и использовать себе на пользу».

На моих губах появилась горькая усмешка.

— Правда? — переспросил я, обводя бояр тяжелым взглядом. — Ты прав, князь, есть в этих слухах доля правды.

Я видел, как вытянулись их лица. Бучинский замер, перестав скрипеть пером.

— Покойный государь Дмитрий действительно знал об этом воре, — продолжил я, наслаждаясь эффектом. — И он действительно «признал» его и позвал к себе. Государь хотел выманить этого дурака с его казачьей ватагой. Чтобы не гоняться за ним, а взять здесь и повесить как собаку, за вранье его. И что посмел себя именовать так. Да вот только смерть его помешала довести замысел до конца. Умен и хитер был Дмитрий Иоаннович. — И я перекрестился. А теперь этот вор, пользуясь государевой хитростью, пытается выдать ее за милость.

По палате пронесся вздох облегчения, а затем — восхищения. Я видел, как они обмениваются взглядами. Они поверили. История была дерзкой, логичной и, главное, позволяла всем сохранить лицо. Она выставляла покойного царя хитрым стратегом, а меня — его достойным преемником.

«Съели, — с холодным удовлетворением подумал я. — Теперь эта история — официальная правда. И любой, кто посмеет ее оспорить, будет не только моим врагом, но и противником „хитроумного замысла“ покойного государя».

— Так поможем же покойному государю довести его дело до конца! — зычно крикнул князь Одоевский. — Собрать войско и удавить змееныша!

— Верно! В поход! — поддержал его Хованский.

Решение было принято. Я повернулся к дьяку Власьеву.

— Афанасий Иванович, сколько у нас войска в Москве?

— Стрелецких приказов двенадцать, общей численностью до десяти тысяч, — отрапортовал тот. — Да конницы со служивыми тысячи три собрать можно будет.

«Тринадцать тысяч… — прикинул я. — Но всю эту ораву из Москвы не уведешь. Оставлять за спиной столицу без сильного гарнизона — самоубийство. Нужно достаточно сил, чтобы разбить казаков наверняка, но не более».

— Хорошо. Москву оголять нельзя. Поход возглавлю я сам. Со мной пойдут три тысячи стрельцов и полторы тысячи всадников. Этой силы хватит. Правой рукой моей в походе будет князь Воротынский. Одним из воевод — князь Рубец-Мосальский.

Я обвел взглядом Думу. Все молча кивали, одобряя.

— А как же быть с грамотами обличительными? — спросил кто-то.

— Напишем, — решил я. — Но не как оправдание. Объявим «Петра» вором и разбойником и назначим награду за его голову.

— И еще, бояре, — добавил я. — Грамоты о созыве Земского собора еще не разосланы, хоть мы и вели об этом речи. Пора бы и дату назначить.

После недолгого обсуждения решили: созвать Земский собор на конец июля. Как раз пока доставят, пока народ выберут, там и прибудут.

Бояре, гудя, как потревоженный улей, расходились из Грановитой палаты. В их глазах я видел разное: облегчение, страх, восхищение моей дерзостью, а у кого-то — затаенную зависть. Но никто не сомневался — в Москве есть власть, и у этой власти есть воля.

Кивком я подозвал тех, кто был мне нужен. Воротынский, Власьев, Хованский и Волынский, поняв знак, отделились от толпы и молча последовали за мной и моими родичами в кабинет.

Дверь за нами закрылась, отсекая шум и суету. Здесь, в тишине, атмосфера была иной — не показной, а деловой. Я не стал садиться, прошелся по комнате, собираясь с мыслями. Все смотрели на меня, ожидая продолжения.

— Дума свое слово сказала. Теперь — дело, — начал я, останавливаясь у стола. — Я ухожу с войском. Но Москва не может остаться без твердой руки. На время моего отсутствия вся власть в городе и приказах будет в руках боярской думы, но истинно оставляю Москву на вас!

Я обвел их взглядом. Это был мой «регентский совет», и каждый в нем должен был знать свое место и свою задачу.

— Афанасий Иванович, — обратился я к Власьеву. — Ты — голова. Казна, грамоты, челобитные, торговые дела — все на тебе. И чтобы в мое отсутствие никто казну не растащил. Спрос с тебя будет строгий.

Опытный дьяк поклонился, его лицо было серьезным и сосредоточенным. Он понимал, какой груз и какое доверие на него возложили.

— Иван Андреевич, Матвей Григорьевич, — я повернулся к Хованскому и Волынскому.