Наследник 4 - Дмитрий Шимохин

— На вас — порядок в городе и окрестностях. Стрелецкие полки, что остаются, дворянская конница, дозоры на дорогах — все под вашим началом. Чтобы ни один тать, ни один смутьян не посмел поднять голову, пока мы воюем с врагом внешним. Не говоря уже о ляхах.

«А еще, — с холодной усмешкой подумал я, — чтобы вы приглядывали друг за другом. Два знатных воеводы с равной властью. Ни один не даст другому усилиться сверх меры. Лучшая стража от измены — это чужое честолюбие».

Наконец я посмотрел на деда.

— А ты, деда, будешь моими глазами и ушами здесь. Если кто из бояр удумает интригу плести или приказ мой исполнять нерадиво… — оскалился я.

Дед Прохор не кланялся. Он лишь раз медленно кивнул, и в его суровом взгляде я прочел, что он все понял. Бояре тоже все поняли. Формально власть была у них, но окончательное, не подлежащее обсуждению решение оставалось за моим дедом. Вряд ли князьям и дьяком это понравится…

— Теперь, когда столица в надежных руках, — заключил я, — можно готовиться к походу.

Получив приказы и назначения, народ поспешно покинул кабинет. Их шаги гулко разносились по коридору — в них слышались и решимость, и скрытая тревога. Я проводил их взглядом, а когда дверь закрылась, в палате остались только самые близкие: дед, дядья.

Атмосфера тут же изменилась, стала менее официальной.

Я подошел к деду, который молча стоял у окна.

— Я ухожу с войском на юг, — сказал я тихо. — Поход может затянуться. А здесь, в подклете, сидит Василий Шуйский. Змея, которой лишь придавили голову, но не отрубили.

Дед молча кивнул, он все понимал без лишних слов.

— Пока я на войне, здесь остаются и Шуйские, и Мнишеки, — продолжил я, понижая голос до шепота. — Оставлять за спиной такую угрозу — безумие.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Как только войско выйдет из Москвы, с Василием Шуйским нужно кончать. Тихо, в подклете. Чтобы никто и не знал, отчего помер. Официально — от ран, что в бою получил. Без него его братья и сторонники не дернутся. Они — шавки, а он был вожаком.

Дед Прохор не дрогнул. Его лицо было похоже на высеченную из камня маску. Он лишь раз медленно, веско кивнул. Этот безмолвный ответ был надежнее любых клятв.

— Также я оставлю Прокопа и два десятка с полка. Они станут стражей при Мнишеках. Ни на шаг от них. Кормить, поить, но глаз не спускать. Если они попытаются сбежать или поднять хоть малейший бунт, если к ним явится хоть один подозрительный человек — приказ один. Рубить всех на месте. Без лишних слов.

Дед довольно усмехнулся.

— Иезуиты заговорили, — подал голос дядя Поздей.

— Это славно, что говорят? — глянул я на него.

— Начали рассказывать. Подтверждают, что их главной задачей было склонить покойного Дмитрия к унии с Римом. А также добиться разрешения на открытие по всей Руси католических школ — коллегиумов, как они их называют. И, само собой, убедить его отдать обещанные королю Сигизмунду земли — Смоленск и Северскую землю.

— А царица Марина? — спросил я.

— Попытка посадить ее на престол, — дядя усмехнулся, — удачи попытали, очень уж удачно все сложилось, и только ты был помехой, как они думали. Объявили бы, что Марина понесла от государя, никто бы ее не тронул.

Я кивнул. Картина становилась все яснее. Внутренние враги, внешние враги, идеологические враги — все сплелось в один тугой узел, который мне предстояло разрубить.

«Теперь Москва за спиной не вспыхнет, — подумал я с холодной решимостью. — Можно и на войну».

Следующие два дня Москва гудела. Но это был уже не гул бунта, а деловитый, организованный шум военных сборов. Из кремлевских арсеналов денно и нощно вывозили оружие, порох и свинец. На кузницах стучали молоты, подковывая сотни коней. Скрипели телеги, груженые мукой, сухарями и солониной.

Я приказал посадить стрельцов на коней. Пехота, привыкшая сражаться за гуляй-городами или стенами крепостей, теперь превращалась в подобие драгун. Стрельцы ворчали, но это для них не ново. Добраться до места конно, а там пеший огненный бой.

В утро перед самым уходом, когда уже облачался в походные доспехи, я позвал к себе в опочивальню деда. Он вошел, суровый и молчаливый, и помог мне затянуть ремни стального нагрудника.

— Все готово, деда, — сказал я, проверяя, как сидит меч. — В Москве порядок, войско собрано.

— С Богом, внучек, — просто ответил он.

— Есть еще одно, последнее дело, — я посмотрел на него. — Жена Дмитрия Шуйского, дочь Малюты. Негоже ей в миру оставаться, когда муж ее — изменник.

Я увидел, как блеснули его старые глаза. Он все понял.

— Как войско выйдет из города, отправишь ее на постриг. В тот самый монастырь, к моей тетке Марии. Будет ей от меня подарок.

Дед хмыкнул в бороду, и в этом звуке было все — и понимание, и одобрение.

На Соборной площади уже стояли полки, готовые к выступлению. Море голов, лес знамен. Я вышел на крыльцо. Ко мне приблизились бояре, остающиеся в Москве: Власьев, Хованский, Волынский. Я коротко простился с каждым, отдав последние напутствия. Рядом со мной, прямой и собранный, уже стоял Михаил Скопин-Шуйский. На его лице не было и тени прежних сомнений — лишь стальная решимость воина, идущего в свой первый настоящий поход под началом государя, которому он присягнул.

Я кивнул ему, и мы вместе спустились по ступеням, где нас ждали кони.

Трубы заиграли. Тяжелые ворота Спасской башни медленно отворились.

Я вскочил в седло Черныша, хотя мне предлагали и другого коня. И, не оборачиваясь, направил скакуна вперед. За мной, с гулким топотом тысяч копыт и лязгом оружия, двинулось мое войско. Пять тысяч сабель.

Мы выезжали из Кремля — этого змеиного гнезда, полного интриг, тайных приказов и нерешенных споров, которые я на время усмирил, но не излечил. Я оставлял все это за спиной.

Впереди, за стенами Москвы, была дорога на Нижний Новгород и встреча с очередным самозванцем.

Глава 19

Глава 19

Два дня минуло, с тех пор как мы покинули Москву. Войско растянулось по старой Владимирской дороге на несколько верст, превратившись в медленную, но грозную реку из стали, конского топота и скрипучих телег. Впереди, во главе конницы,