Наследник 4 - Дмитрий Шимохин

хмыкнул Поздей. — Стрельцы наши бревном ворота высадили с третьим ударом, со щепками и визгом. Пару самых злобных псов задавили. Остальные тут же поджали хвосты. Одного, самого говорливого, взяли. Остальным бока намяли. Боялись они, княже, что за проделки Василия и их со свету сживут.

Я перевел взгляд на Василия Бутурлина, который до этого молча сидел в стороне.

— Что по иезуитам, не узнавал?

— Молчат, государь, — развел руками Василий. Его голос был спокоен и деловит, будто он докладывал о поставках фуража. — Терпят все, но ни имен, ни планов не выдают.

Я недовольно поморщился. Фанатики — самый сложный враг.

Тут чаша терпения дяди Олега переполнилась. Он с грохотом ударил кубком по столу так, что квас расплескался.

— То все дела бумажные да холопьи! А я вот о чем скажу! — пророкотал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Поляков этих в Москве — тьма! Сидят по своим подворьям, саблями бряцают, а мы тут щи хлебаем! Не пора ли отплатить им за все бесчинства? Кровью умыть этих псов, пока они новую измену не замыслили!

Его поддержали несколько человек за столом. Желание отомстить за унижения, что терпела Москва, витало в воздухе. Я дал им выговориться, молча слушая гул голосов, а затем поднял руку. Все смолкли.

— Натравить на них москвичей? — спросил я спокойно, глядя прямо на дядю Олега. — Дать волю толпе? Толпа — это огонь, дядя. Им можно согреться, а можно и весь дом спалить. Они начнут с ляхов, а закончат грабежом купеческих лавок и боярских подворий. Москва утонет в крови, и мы потеряем всякий контроль. Такая победа нам не нужна. А самим сейчас каждого выковыривать долго.

Я обвел всех тяжелым взглядом.

— Сейчас у нас другая цель, куда более важная. Мы должны похоронить покойного государя.

— Хм, — донеслось от кого-то иронично.

— В них важно все, — отрезал я. Голос мой стал тише, но весомее. — Подумайте сами. Вся Москва, вся земля православная должна увидеть, что царь Дмитрий Иоаннович мертв. Увидеть его тело, гроб, увидеть, как его опустят в могилу в Архангельском соборе. Этим мы утихомирим страну и город. Выкажем почтение!

«А еще рты позатыкаем, может и не появятся новые самозванцы», — добавил я мысленно.

Мои слова заставили их задуматься. Дядя Олег все еще хмурился, но уже не спорил. Дядя Поздей задумчиво потер подбородок. Даже князь Хованский, человек искушенный в интригах, слушал с явным интересом. Они думали о мести и чести, а я — на несколько ходов вперед, вспоминая о череде Лжедмитриев, что еще ждала эту страну впереди.

— Главное сейчас — похороны, — подытожил я, и голос мой не оставлял места для споров. — Они должны пройти чинно, торжественно и при всем народе. Порядок важнее мести. Поляки, лишившись своего покровителя и увидев нашу силу, может, и сами разбегутся. А если нет — разберемся с ними после. Тихо и без бунта. Когда придет время.

Дед Прохор, до этого молчавший, медленно кивнул. Один раз. Этого было достаточно. Совет был окончен.

Ночь в кремлевских палатах прошла беспокойно, и с первыми лучами солнца я уже был на ногах. Сидеть в палатах, ожидая, пока все само устроится, было не в моих правилах. Сегодня Москва должна увидеть живого князя Старицкого, а то напридумывают еще чего.

В сопровождении дяди Олега и полусотни сторожей я выехал из Спасских ворот. Мы не спеша объезжали стрелецкие слободы. Я не просто гарцевал там. Я останавливался, подзывал к себе сотников, голов и простых людей, спрашивал о настроениях, о нуждах. Смотрел им в глаза, давая понять, что их новый командир, князь Волынский, поставлен моей волей и всей боярской думой, и я лично слежу за порядком. Потом появился на разных торгах. Я не произносил речей, лишь проехал мимо, строго и внимательно оглядывая торговые ряды. Это была моя пиар-кампания, как сказали бы в моем времени, я «торговал лицом», показывая, что в городе есть твердая, знающая свое дело власть.

Вернувшись в Кремль, с головой окунулся в хлопоты по организации похорон. Вместе с отцом Иовом и дьяком Власьевым мы до последней мелочи выверяли чин церемонии. В какой-то момент, когда обсуждали поминальные столы для народа, один из старых думных дьяков, желая, видимо, уязвить меня, елейным голосом заметил:

— А на поминки по почившему государю Борису Федоровичу, дай Бог ему памяти, из казны было отпущено сорок тысяч рублев…

Я чуть не поперхнулся. Сорок тысяч! Казна, которую мы только-только начали наполнять конфискованным у изменников серебром, такого не выдержала бы. Но и выглядеть скупцом в таком деле было нельзя.

— Десять тысяч, — сказал я, скрипя зубами. — Четыре тысячи на поминальные столы и раздачу милостыни в Москве. Остальные шесть разослать с грамотами по крупным городам и монастырям, дабы и там почтили память государя. Думаю, этого будет довольно.

Дьяк поджал губы, но возразить не посмел. День прошел в бесконечных хлопотах. Мы решали, кто и как будет охранять процессию. Постановили, что улицы будут держать стрельцы и московские служильцы. Меня же лично будет охранять мой старицкий полк и верный десяток Агапки.

И вот этот день настал. Казалось, вся Москва высыпала на улицы. От Ильинки до Варварки колыхалось людское море — тысячи и тысячи голов в темных армяках и платках. Воздух дрожал от низкого, скорбного гула и колокольного звона.

Процессия двинулась от дворца. Во главе шло духовенство в черных ризах, высоко неся хоругви и иконы. Отец Иов в полном патриаршем облачении выглядел суровым и величественным, как библейский пророк. Его глубокий, властный голос, читавший молитвы, не допускал и тени сомнения — он хоронил законного государя.

За гробом, обитым алым бархатом с вышитым золотым двуглавым орлом, шел я. И чувствовал на себе тысячи взглядов, полных скорби, любопытства и надежды. Я заставил явиться всех. По правую руку от меня, бледная как смерть, шла Марина Мнишек. Ее лицо было похоже на маску, лишь плотно сжатые губы выдавали внутреннюю бурю. Она не плакала, сухие темные глаза горели бессильной яростью. Рядом с ней, осунувшийся и постаревший за несколько дней, семенил ее отец, Ежи Мнишек, глядя себе под ноги. По левую руку, чернее тучи, шли Нагие. Михаил злобно зыркал по сторонам, его рука то и дело дергалась к поясу, где больше не было сабли. За нами — вся Боярская дума, покорная и притихшая. Они были