Наследник 4 - Дмитрий Шимохин

Он замер. Вся краска сошла с лица. Вопрос повис в мертвой тишине кабинета, тяжелый, как топор палача. Он опустил взгляд в пол, и я видел, как мучительно работает его мысль. Молчание затягивалось. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он снова поднял на меня глаза. В них уже не было гнева — лишь смертельная усталость и готовность ко всему.

— Нет, княже, — выдохнул он. — Не доложил бы. Это родичи мои… как бы я мог.

— И, несмотря на то что они предали крестное целование? Предали царя? — уточнил я, нанося последний, контрольный удар.

Он не ответил. Лишь раз медленно кивнул, принимая свою судьбу. В его взгляде читалось: «Да. Я знаю, что это предательство. И готов за это умереть».

Я смотрел на него, и в наступившей тишине кабинета холодный расчет сменился чем-то вроде уважения. Он не солгал. Лжец, пытаясь спасти свою шкуру, без колебаний ответил бы «да, донес бы!». Он бы предал родных на словах так же легко, как его дядья предали царя на деле. А этот сказал правду, зная, что она равносильна смертному приговору. Его молчаливый кивок был не знаком согласия с моей правотой, а знаком принятия своей судьбы. Его честность — высшее доказательство благородства.

Я уже открыл было рот, чтобы озвучить свое решение, но он опередил меня.

Михаил Скопин-Шуйский, считая, что его судьба решена и впереди лишь плаха, медленно, с достоинством поднялся с лавки. А затем, сделав шаг вперед, тяжело опустился на колени. Движение это было лишено унижения, в нем была лишь последняя, отчаянная просьба.

— Милости прошу, не для себя, княже, — голос его был глух, но тверд. Он не просил, он молил. — А для жен родичей моих. Оставь их в живых, княже, невинные в делах мужей. Меня же казни с остальными родичами.

Я медленно подошел и положил руку ему на плечо.

— Встань, князь. Негоже человеку твоей стати на коленях стоять.

Он, шатаясь, поднялся, все еще глядя на меня с отчаянной мольбой. Он ждал ответа, приговора. Но вместо этого я, отпустив его плечо, отошел к окну и начал рассуждать вслух, будто сам с собой.

— А давай представим, князь, что все у твоего дяди Василия получилось. Вот случилась такая оказия, и он стал царем…

Скопин замер. Он не понимал, к чему я веду, но молчал, слушая с напряженным, почти болезненным интересом.

— Василий Иванович уже немолод, да и детей, как я знаю, нет у него, — продолжал я, глядя на городские крыши. — Ты же по крови — старше и его, и его братьев. Скажи мне, если бы Василий, поцарствовав год-другой, преставился, допустили бы его братья, Дмитрий да Иван, чтобы ты взошел на престол впереди них?

Я обернулся и посмотрел на него. Михаил был в шоке. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова, лишь хватал ртом воздух. Эта мысль, простая и очевидная для любого интригана, никогда не приходила ему в голову.

— Я… я и не думал о таком даже, князь… — с трудом протянул он.

— А я думал. — На моих губах появилась горькая усмешка. — Ибо думать на три шага вперед — это обязанность государева мужа. Как в делах государственных, так и на поле брани. Обо всяком нужно думать.

Я подошел к нему почти вплотную, и голос мой стал тихим и безжалостным.

— Так вот, скажу как есть: не допустили бы. Не успел бы Василий Иванович глаза закрыть, как от тебя бы избавились. И знаешь, кто, скорее всего, поднес бы тебе чашу с ядом? Улыбаясь? Жены их, та же самая Екатерина Григорьевна, за которую ты милости просишь. Корня она малютиного, не забывай.

Я видел, как гаснет свет в его глазах. Это был удар страшнее, чем вид топора палача. Вся его вера в род, в семью, в благородство, за которое он был готов умереть, рухнула в одно мгновение. Михаил был потрясен до гллубины души.

Я сменил тон с жесткого на более доверительный, почти тихий.

— А знаешь, почему я вижу это так ясно, князь? — начал я. Он поднял на меня пустой, непонимающий взгляд. — Потому что мы с тобой и с ними родичи, как ни крути. Одной крови.

Это его окончательно сбило с толку. Он лишь непонимающе нахмурился.

— Ты хорошо знаешь историю моего рода? — спросил я. — Историю рода Старицких?

Михаил неуверенно кивнул, не понимая, к чему я веду.

— Позволь, я напомню. — На моих губах появилась горькая усмешка. — Мой прапрадед, князь Андрей Иванович Старицкий, был родным дядей царя Ивана Васильевича. Его уморила в темнице мать царя, Елена Глинская, боясь соперничества за власть. А прадеда моего, князя Владимира Андреевича, талантливого полководца и героя взятия Казани, уже сам Иван Грозный обвинил в измене и заставил принять яд вместе со всей семьей. А там и дед мой недолго прожил. Так уж повелось на Руси, что Рюриковичи Рюриковичей за власть режут. А твои дядья нравом те же.

Я видел, как он начинает понимать. Он не первый и не последний, кто мог пасть жертвой интриг собственной родни в борьбе за престол. Наша общая кровь была не только привилегией, но и проклятием.

— И мне уже нашептывали, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза, — отправить тебя следом за родичами. Покончить с родом Шуйских раз и навсегда. Но я так не считаю, ибо вижу, что не виновен ты. Однако пойми: шепотов и наветов на тебя теперь будет много. Каждый твой шаг, каждое слово будут толковать в вину. Тебе придется не словами, а делом доказывать свою честь.

Я сделал паузу, а затем ответил на его, так и не услышанную просьбу.

— А насчет жен дядьев твоих не беспокойся. Я сохраню им жизнь. В монастырь Екатерина Григорьевна поедет, грехи замаливать. Туда, где нынче тетка моя сидит. — И я не смог сдержать злой, мстительной усмешки, вспомнив свою тетю Марию. Для дочери Малюты Скуратова это будет достойная компания, а для Марии просто праздник. — Остальные пусть живут, будет им мое попечение, — была мысль их скинуть на Михаила, но наверняка гадости будут нашептывать, отправлю их подальше да пусть живут.

Я видел его смятение и решил покончить с этим. Мой тон снова изменился, став сухим и официальным, как у дьяка, зачитывающего государев