Стажер - Лазарь Викторович Карелин

кедров, прыгать было трудно и даже опасно. Но — прыгали. И Андрей прыгал. И она ждала, она хотела, чтобы он победил. Требовала его победы. Забыв, что два ранения у него, что молод-то он молод, что силен-то силен, но два ранения у него. Забыла. Не удержала. В тот миг как раз, в ту минуту безмыслия, когда все вытеснил азарт или еще там что-то, что из мутного в нас источника. В эту минуту Андрей и прыгнул, и упал неловко, разбил плечо. Через много лет в этом плече и проклюнулась саркома, та опухоль, тот очаг смерти, который за два месяца спалил человека.

Тот костер в тайге — он тоже стоял в глазах, когда пробуждалась совесть, когда кончалась сила Александрова заговора. Но ведь нет Андрея, позади все, забыть бы все можно. Можно-то можно, да не забывается. Вчерашнее тянет руку в сегодня…

В это утро не действовал заговор. Он еще с вечера минувшего не действовал, хотя Александр Александрович и кружил весь вечер вокруг, плетя свои фразочки, и даже с ласками своими было полез, хотя давно это у них прервалось.

Ничего не помогало, мутила тревога, подступал к сердцу страх. В этот вечер, в эту ночь сын не пришел домой. Где он? С кем? Не стряслась ли беда?

Александр Александрович не тревожился, и это-то и страшило. Значит, знал, где Саша? Значит, у него с ее сыном были уже общие тайны? А она, мать, оказалась в стороне?

Она допытывалась, она со слезами подступала к Александру Александровичу, молила, чтобы сказал, где Саша. Но он только плечами пожимал, посмеивался лишь. «У бабы наверное… Молодой ведь… Где и быть…» У какой? Почему она ни о чем не знает? Почему не позвонил даже? «Молодой… Закружился… До телефона ли…»

Всю ночь провела без сна, все ждала, когда скрипнет дверь, когда шорохом скользнут шаги по коридору. Ждала, чтобы выйти к сыну навстречу, чтобы отбранить хорошенько.

Рано утром скрипнула дверь, скользнул шорох по коридору. Вернулся! И именно так крадется, как крадутся, возвращаясь от женщины, из тайного. Вскинулась Вера Васильевна, хотела выйти, но вдруг ее покинула решимость. Что она может сказать сыну? В чем упрекнуть? Ни слов у нее не нашлось, ни права своего не почувствовала. Этот странный недуг, где сплелись и мигрень, и удушье, и тошнота со страхом и со стыдом, нагрянул на нее и смял.

Но вот и утро. Вот и Александр Александрович укатил на работу. Вот и Саша уже ближе к полудню вышел из своей комнаты. Заспанный, медленный, сам не свой. А чей?! Чей?!

Не сейчас, так уж потом не спросится. За первой такой ночью вторая пойдет, пятая, десятая. А ей ждать, не спать, томиться? Или не мать она ему?

На кухне сидели у просторного стола, разъединенные этим столом, как полем. У одного края сын, у другого края мать. И мать боялась заговорить, страшась, что не докричится. Сын глухим ей показался, незрячим. И не здесь он был. А где?! Где?!

— Ты где пропадал? — спросила Вера Васильевна. — Почему не ночевал дома?

Так и вышло, он ее не расслышал. Слишком тих был голос? Но не кричать же, приложив ладони к губам, как в поле. Она спросила погромче, наклонившись вперед, в надежде, что сын поглядит на нее:

— Где, спрашиваю, пропадал всю ночь?

— Я?.. — Саша глаз на мать не поднял. — У приятеля заночевал.

— Почему не позвонил?

— А он в новом районе живет, еще без телефона.

Сын лгал, и разговор этот можно было не продолжать, сын правды ей говорить не собирался.

Вера Васильевна поднялась, сняла со спинки стула свой в рыжих пятнах лаборантский халат, надела его, как спряталась, постарев сразу на десяток лет.

— Голова разламывается, — призналась она. — Не спала всю ночь.

— Из-за меня? — Саша взглянул на мать. Их глаза встретились. И не стало между ними стола-поля. Близко все увиделось, без слов про многое сказалось.

— Хорошая она хоть? — спросила мать.

— Красивая, — сказал Саша. — Очень! — Он опять ослеп, хоть и смотрел на мать. — Но все так перепуталось, мама…

— Расскажешь? — Она с надеждой шагнула к нему.

— Нет… Не могу…

— Так ведь мать я тебе, мать!

— Не могу. Сложно все очень.

— Господи, ну какая у тебя может быть сложность?! — Она даже улыбнулась. — Ну, увлекся, влюбился — так оно и ко времени.

— Сложно, сложно, — упорствовал сын, ослепшими глазами глядя на мать.

— Привел бы ее в дом, познакомил бы.

— В дом?! К нам?! — Саша даже попятился. — Нельзя!

— Почему? Странно. — Вера Васильевна попыталась догадаться. — Может быть, она замужем? Скажи, она старше тебя?

Саша замкнулся.

— Все, все, мама! Все!

— Хорошо, все так все. Но ты хоть звони, когда надумаешь не ночевать дома. Обещаешь?

— Обещаю.

— И еще об одном хочу я тебя попросить. — Она подошла к нему совсем близко, взяла за локти.

— Да?

Она молчала, не умея найти нужные слова.

— Ты о чем, мама?

— Сама не знаю. — Ее руки опустились. — Тревожно мне очень. Ты пойми, а вдруг не тот это человек. Ты пойми, всякий человек, всякая встреча — не пустяк. Их нет, сын, пустяков в жизни. Вот я о чем… Не понял? Тревожно мне за тебя, Саша. Жив бы был отец… — Совсем стало трудно ей говорить, ибо все слова, которые сейчас столпились в ней, готовились в ней, были лишь звуком одним, были лишь прикрытием, но не были правдой. На правду, кажется, она утратила право.

Саше тоже был в тягость этот разговор. Не потому, что он защищал свою только что начавшуюся взрослость, свое право на самостоятельность, не из мальчишеского этого представления о правах взрослого человека, а потому, что правда, которая открылась ему вчера у Светланы, была из непроизносимых. Как сказать матери, ну как сказать, что в любовницах у тебя бывшая любовница дяди? Об этом как сказать матери?

А ведь все было еще сложней, еще и еще сложней. Но этого Саша не знал.

Скромный домик на тихой московской улочке, скромные люди в нем, обыкновенная жизнь. Это если не вглядываться. Ведь если не вглядываться, то и любая улица достаточно тиха и обыкновенна. Живут люди, работают, умирают, рождаются. И все. Собственно, и все. Это если не вглядываться…

Прозвенел дверной звонок, обрадовав и мать и сына, что звоном своим, что чьим-то вторжением избавляет их от еще каких-то условных, всего лишь в звук, а не в правду превращенных слов.

Саша кинулся открывать. Но по коридору он не побежал, напротив, он пошел совсем медленно,