Стажер - Лазарь Викторович Карелин

— Уже, — сказала она. — Уже.

— Такси уехало… Мосты сожжены… — пробормотал Саша, припомнив, должно быть, набор слов из какого-нибудь фильма про любовь. — Ты должна напоить меня чаем…

— Глупый ты, глупый, — сказала она. — Ну, пошли…

В лифте она поцеловала его. Так полагалось, если бы была любовь. Но ей и хотелось его поцеловать, вот так, почти целомудренно, едва притронувшись сухими губами к сухим и жарким его губам, — ведь настоящее в жизни часто подменяется ненастоящим, и даже сведущие люди не замечают подлога.

Лифт остановился, створки раздвинулись, напомнив своим ворчливым скрипом, что пора выходить. Когда это было?.. Так же вот останавливался лифт, так же вот поторапливая… Целую жизнь назад, целую, спиралью вдруг крутанувшуюся в Светланиных глазах жизнь. Больно стало глазам.

Светлана ввела Сашу в квартиру. Она шла впереди, включая свет. Этот свет выгонял из глаз витки спирали. Саша шел, осторожно ступая, словно боялся кого-то тут разбудить. И к чему-то прислушивался. К стуку сердца в себе? К звону крови? Он не знал, откуда этот стук и звон.

— Здесь никого нет, — оглянулась Светлана. — Ты да я. Входи, я сейчас.

Он вошел в ее комнату, озираясь, прислушиваясь, готовясь к неожиданности. Так в армии, на маневрах, поверив в истинность боевой тревоги, двигался он в дозоре.

Комната, которую Саша увидел, была успокаивающе знакомой. Из фильмов была комната, из фильмов про красивую жизнь, где среди современных вещей современные мужчины и женщины обмениваются современными находчивыми репликами. Про светскую жизнь и про отношения без предрассудков. Саше полегче стало, он перевел дух. Здесь было уютно и обыкновенно.

Но было в этой комнате и нечто свое. И оно подманивало внимание. Это были фотографии на стенах. Саша вгляделся и кинулся к ним, узнав их, и пошел от фотографии к фотографии, на которых поля были, высокое небо, лесные опушки, извивы реки.

Вошла Светлана. Она была в халатике. Она сняла парик, заколов свои собственные волосы в торопливый, разнявшийся на затылке пучок. У нее были мягкие волосы, сероватые, без глянца, они и издали показались мягкими, добрыми. Светлана была и та и не та совсем. Саша глядел на нее, едва узнавая, наново потерявшись.

— Вы?..

— Я самая.

— Как вы красивы…

— Правда? — Она рассмеялась. Так еще губы у нее не смеялись, не были еще такими откровенными. — И не старая?..

— Что вы! — Он окончательно потерялся. Эта комната, эта мебель, картинки на стенах, журнальчики, — они отказывали ему в поддержке, в подсказке, как себя вести. И Саша, как за соломинку, схватился за знакомые фотографии: — Это фотографии моего дядюшки? — повернулся он на одной ноге. — Похоже, это его работы.

— Его, его работа. — Она помрачнела, свела руки у горла.

— А вот и он сам! — обрадовался Саша, приметив в углу, над тахтой, большой портрет своего дяди. — Нынче он уже не тот…

— Не тот… — Она рывком развела руки, и скинулся с ее плеч халат. — Ну?.. — И еще как-то, еще откровеннее разнялись ее губы.

Остолбенев, он смотрел на нее, как на чудо. И слеп.

— Мальчик, у тебя была уже женщина? — спросила она и чуть повернулась к нему боком — вот и вся ее дань стыдливости. В той спирали, какой была ее жизнь, сгорела ее стыдливость.

— Была… — глухо проговорил Саша, дивясь, что не услышал свой голос. — Была! — громко повторил он. — Когда служил!

Он отвел глаза, натолкнувшись ими на твердое, с прищуром лицо своего дяди. И снова отвел глаза, вдруг обузившиеся догадкой.

— Саня, иди ко мне… — услышал он. Она стояла рядом, ее груди укололи его. И он прижался к ней, готовый заплакать от счастья и от узнанного.

— Ты… ты… ты… — зашептала она ему, уводя, увлекая, падая с ним в какую-то мягкую заверть. — Ты… ты… ты… ты… — И вдруг вскрикнула, как раненая: — Умереть бы сейчас!

4

В это утро Александру Александровичу не удалось въехать на свою Домниковку, поставить машину рядом с ателье. Въезд в улицу со стороны вокзалов и высотной гостиницы был прегражден громадной автомобильной платформой, на которой рядком стояли бетонные кольца-великаны. Такие кольца укладывают, зарывают в землю, когда потом собираются ставить на этой земле дома-великаны. Еще только начинали рыть котлованы под эти дома, еще только свозили неподъемные кольца и блоки, а уже было ясно, что за улица тут затевается. Не только людям ясно, но и самой земле. Она дрожала, содрогалась, ее лихорадило в предчувствии великих перемен. Маленькая улочка помирала, жизнь даря улице-проспекту, улице-гиганту. Так маленькая женщина рожает в муках, и даже погибая, богатыря.

Александр Александрович припарковал машину на площадке у гостиницы и пошел не спеша к своему ателье, вступая в гул и рев машинный, глотнув сразу машинной копоти. Земля под его ногами дрожала, стекла в старых домиках дребезжали, ветер на Домниковке дышал гарью, как на пожарище. Да оно и было тут, это пожарище. Дымящие костры тянулись в небо на строительных площадках, где сжигался мусор, а заодно и доски поверженных строений. Хорошо, неистово пылало это трухлявое дерево. Довелось все же перед смертью вспыхнуть, взлететь, лизнуть небо пламенным язычком. По сто лет мерли тут доски и бревна, и вот, когда совсем конец пришел, вскинулись, ожили, запламенели. И треск стоял от их трепетного сгорания, и стон стоял.

Александр Александрович углублялся в эту гарь, в этот гул, в этот стон, посматривая на все зорко, глазами, привыкшими раскадровывать всё, выхватывать из общей картины главное, особенное, неожиданное — в повороте, в ракурсе, — дабы подтолкнулась у человека мысль, возник образ. Это было профессией — так глядеть. И руки, ладони начинали набухать, ожидая в своем ухвате шероховатую плоскость камеры, чтобы вскинуть ее к глазам, чтобы запечатлеть. Пальцы сжались и разжались, им не дано было схватиться за камеру, Александр Александрович не собирался снимать. Профессия еще жила в нем, та профессия, в которой он слыл мастером, но он с ней уже простился, с той профессией, обрубил ее. А привычка жила. Говорят, так болят у человека ампутированные ноги, кончики пальцев болят, и даже кажется, что шевелятся, хотя человек этот уже давно без ног.

Его ателье тоже дребезжало всеми своими стеклами — большим стеклом витрины, стеклом двери, и даже стародавний замок покачивался. Отмыкая замок, погладив старика пальцем по подбородку, Александр Александрович все же подвел вслух итог своим наблюдениям, поделился ими с замком:

— Да, отец, проходит, проходит наше время. Доскрипываем.

Замок, отомкнувшись, ответно скрипнул дужкой, он соглашался.

— Но еще поживем! Мы еще поживем! — воспротивился такому покорству Александр Александрович. — Не робей!

С откинутой