Стажер - Лазарь Викторович Карелин

иным чувством, и даже не одним. Еще дотлевала в ней ярость, с какой выкрикнула она свое «Ну что ж!», и уже уныние подобралось, потерянность начинала сковывать, обида грызть. «Кто я?.. Что со мной делают?..» Так думает человек, и еще куда-то не туда шагнувший, и еще в чем-то поступивший против совести. Совсем бессовестных людей не бывает. Бывают всё более увязающие в бессовестности. Это как трясина. И пока ты не увяз совсем, ты еще надеешься выбраться. А не выбрался, так и конец всему. Да, пожалуй, это так: когда иссякает в человеке совесть, иссякает в нем и жизнь, он захлебывается.

— Подарок судьбы! — заговорил Саша. — Готовился корпеть в этом распроклятом ателье, и вдруг вы, и дядя — хвала ему! — отдает меня в ваше распоряжение.

— «Подарок судьбы!..» — Она зло глянула на этого лосенка, зло и сразу смягчившись, потому что лосенок был мил и уж он-то был ни в чем не повинен. Нет, повинен! В той дальней схожести, какая жила в нем, перекликалась с матерым лосем. Побег молодой, но пройдут годы… И тоже станет подминать, попирать людей, бывалый, умелый, сентиментальный и жестокий. Чего его жалеть? А ее пожалели? Да и велик ли грех, тот грех, который она берет на душу? Какая это ничтожная малость в сравнении с тем, что его ждет.

— Вы как-то странно смотрите на меня, — сказал Саша.

— Любуюсь, — сказала Светлана. Она достала сигарету, прикурила ее от своей и сунула сигарету Саше в губы. — Кури.

Вильнув рулем, Саша оторопело взглянул на женщину — столь интимен был ее поступок. И ничего не понял, узрев невозмутимый, строгий профиль. И как же она прямо смотрела перед собой, как сосредоточенно, непроницаемо, отрешенно.

Там, на улице, те, кто приметил эту молодую женщину в машине рядом с этим молодым человеком, наверное, если был у приметивших досуг, мигом довообразили картину, в которой счастливая, взысканная удачей пара куда-то вот мчалась на счастливой, новенькой машине, куда-то — в праздник.

— Да, подарок судьбы… — снова пробормотал Саша, еще пребывая в растерянности и уже наполняясь самонадеянностью. — Какая-то вы вся загадочная…

Она усмехнулась, не повернув головы:

— А ты какой-то весь импортный. До самой макушки.

— А макушка?

— Нашенская. Российская. — Она глянула, наклоняясь к нему. — Их даже две.

От парня хорошо пахло. Свежестью. И Светлана потянулась на этот запах, поцеловала Сашу в затылок.

— Смотри, не сшиби столб.

Саша попытался сохранить невозмутимость. Растерянность из него вылилась, в него вливалась самонадеянность.

— Этот поцелуй материнский? — спросил он.

— Ну, ну, не форсируй событий. — Эта игра начинала забавлять ее, хоть ярость в ней и обида в ней еще жили в обнимку. — Кстати, русскому мужику не пристало наряжаться под иностранца. Надо бы и себя хоть чуток оставить.

— А русской бабе? У вас даже и макушка импортная.

— Это я по долгу службы.

— Какой?

— Переводчица «Интуриста». Гид. С кем поведешься…

— Так вы небось ду ю спик инглиш?

— Спик, спик, мой мальчик. И парле, парле — тоже.

— Ох и трудно мне будет с вами!

— Да ну?! — Все вспомнилось, и она недобро усмехнулась: — Действительно, боек!

А он обиделся, приметив эту усмешку, покривившую ее совершенную щеку.

— Куда прикажете, мадам? — Он готов был отступиться от нее.

— Что ж, кутнем. — Она не собиралась его отпускать. — Дело к вечеру. Рули, дружок, на проспект.

В проспект въехали, как в другой город. В Москве много «других городов», ничем не схожих друг с другом. Разве что людьми. Вот этот люд московский и единит, пожалуй, такие разного лика части Москвы, как старые ее улочки где-нибудь у Ильинских ворот, где кривоватый и в гору Хохлов переулок, круто под гору Подкопаевский, где былой монастырь и былые церкви придерживают, кажется, и былое над собой небо в неспешных, кудрявых облаках, — с этой вдруг белостенной и сплошь из окон новой застройкой в Тропареве, скажем, или у Теплого Стана. Тут и небо иное, тут и воздух иной. Другой город. Но нет, люди все те же — московские, столичной заботы, спешки, столичной лукавости и смекалки. И в людях все дело.

И все же в Москве во множестве «других городов» и этот проспект как раз был таким, на особицу, городом.

Въехали, когда уже зажглись здесь огни и вспыхнул, что-то там изображая, рекламный экран во весь торец дома. Этот экран и светящийся, крутящийся глобус над рестораном «Арбат», и эти дома, и вечерние полублики от витрин, от окон, и заморских марок машины, припаркованные у широких тротуаров, и в заморской одежде люди… Туристы? Да нет, все больше свой народ, московский, только заморского обличья. Забавы ради, моды ради.

К вечеру тут становились хозяевами молодые. Или те, кто и не молод, но еще поигрывает в молодые игры. Как некогда Кузнецкий мост, а потом Петровка, а потом улица Горького, ныне этот проспект стал московским променадом. И было не понять, если не вглядеться, свои тут ходят или иностранцы. Не только наряды, но и речь тут звучала заморская. Но если вглядеться, то, конечно, свои тут преобладали. Забавная это была публика. И все-таки, а все-таки и они были москвичами, в том-то и дело, что и они были москвичами, ибо Москва от века знала своих «а ля» и прощала им их ужимки по молодости их лет.

В этот мир вечерний и въехали Саша и Светлана. Окунулись в него, зажили тут. При «Арбате» был бар, туда и направились. Там Светлану знали. Видимо, частенько появлялась там со своими интуристами. Ее знали и ее уважали. Саша сразу это понял и обрадовался этому. Отсвет уважения потянулся и к нему. Среди женщин, молоденьких и не очень, наших и иностранок, она была тут самая красивая. Самая уверенная в себе, лучше всех держалась. Не зазнавалась и не подлаживалась. Была лучше всех одета. Была проще всех одета. Была дороже всех одета. И была она его подругой. Его подругой — это сразу все поняли. И что у них любовь — это сразу все поняли. Еще он не понял, а вокруг уже поняли. Мужчины позавидовали ему. А женщины… а они позавидовали ей. Саша догадался и об этом. Он еще ничего не успел выпить, но уже был пьян. От взглядов этих, от догадок, от воздуха тут.

Светлана не пожелала пить всякие там замысловатые коктейли. Нет, она была проста и естественна, не выламывалась.

— Гриня, — сказала она толстому бармену, похожему на старого японца. — Мне виски. Из той бутылочки, на этикетке которой похожий на моего парень. Хочу узнать