Стажер - Лазарь Викторович Карелин

кажется, подмаргивало, — вот только здесь и только сейчас все стало для Светланы и Саши неотвратимым. Есть нечто, чем нельзя поигрывать, как детям нельзя играть с огнем. Об этом пишут на спичечных коробках и на плакатах, завешивая ими торцы домов. А хорошо бы и еще один плакат повесить: «ЛЮДИ! БЕРЕГИТЕ ВАШИ ДУШИ!»

Танцевальный зал ресторана «Пекин» был невелик, это был боковой зальчик и назывался он «банкетным». Но вечерами он предназначался не для тех, кто есть и пить пришел, а для тех, кто пришел танцевать. Таких тут набралось немало, на площадке перед оркестром было тесно, просто сутолока была. Но это был еще и танец. Сутолока — она и была танцем. Тела в тела, так это и было задумано, так это и танцевалось. И чем теснее, тем свободнее было телу, тем вольготней было показать себя, вывернуть, изогнуть, поддаться, напасть.

Здесь публика, пожалуй, была еще занятнее, чем на проспекте. Нет, не одеждой. Здесь вовсе не так уж пестро были одеты. И не так уж все были молоды. Здесь были немолодые мужчины и мнимо молодые женщины.

Для порядка у танца, который отплясывали, было и имя. Он назывался «манкиз», он уводил к обезьянам, да-да, к ним — к нашим дальним родичам.

Молодые, те, кто был тут по-честному молод, справлялись с этим танцем достаточно хорошо. «Манкиз» этот явно был для молодых.

Он подошел и для Светланы и Саши. Они еще с порога были схвачены толпой, ввергнуты в сутолоку, куда и стремились.

Пожалуй, этот танец начался у них еще в машине, где они откинулись друг от друга и замерли, в той отрешенности замерли, когда начинается в человеке безмыслие и только слышит он в себе ток крови. И вот, под музычку, в толпе они прильнули друг к другу. Так танцуются ритуальные танцы. Но они были молоды, и их танец был конечно же красив, осмыслен, он был разговором, признанием, игрой.

Так танцевали Светлана и Саша. С замкнутыми лицами, безмерно откровенно. Их танец можно было бы читать. Сашин текст был совсем простеньким, Светлана слагала замысловатые, туманные фразы.

Он рвался к ней, он не хитрил, он был угловат, хотя его телу была свойственна гибкость, он был порывист, хотя и робел вдруг, а она уклонялась, выскальзывала, задумывалась, решалась и не решалась, мудрила.

В этой толпе, где прочитывалась каждая пара, казалось, не люди двигались, а фразы, изгибающиеся, сходящиеся, противоборствующие. Иные фразы читать было скучно и даже противно, чаще — противно. Но только не те фразы, которые слагали Светлана и Саша, не их разговор.

И чтением этого разговора давно уже занялся некий востролицый, востроглазый мужчина, привычную задав губам вежливенькую улыбочку, — элегантный, из молодящихся, но прежде всего, как бы он ни пытался это скрыть одеждой, улыбкой, востроглазостью своей, прежде всего какой-то траченый. Все позади? И даже, кажется, знает об этом? Знает, да хорохорится? Вот это какой был наблюдатель. По одежде почти юноша, по серому в морщинах лицу почти старик, но с глазами, все еще не утратившими жадности к жизни.

Он сидел один за столиком, грея в руке бокал, забыв о нем, поскольку всерьез увлекся чтением. Чтением того, что рассказывали, танцуя, Светлана и Саша.

Их танец читали и другие. Сам маэстро, сидевший за роялем, стал поглядывать на них, будто не он вел оркестр, а они. Маэстро был безмерно утомлен, он был седенький, старенький, но тоже из племени юношей до гроба. И он скучал, тарабаня, ненавидя всю эту толкотню. Светлана и Саша его обрадовали. Для них стоило играть, угадливо следуя за ними, они толкали на импровизацию. Их танец тревожил, в нем жила опасность, свежестью от него веяло. И в уставшей, в затолканной, захватанной музыке стали оживать и эта тревога, и эта свежесть. И почти всем на площадке стало трудно танцевать.

— Ритм! Ритм! — визгливо крикнула какая-то дуреха. Тревога и свежесть были не из ее ритмов.

Светлана очнулась. И сразу увидела маэстро, — он поклонился ей, он знал ее, — и глаза человека у столика, который привстал, раскланиваясь. Она увидела эти глаза, попала в их перекрестье и сникла, заскучала, остановилась. Разом оборвалась музыка.

— Хватит! — сказала Светлана и, взяв Сашу за руку, повела его к столику, где сидел востроглазый, который звал, взмахивая руками, суетился, отодвигая стулья.

— Светланочка, вы были сейчас божественны! — Востроглазый сомкнул глаза от восхищения, лицо его, обезглазив, стало личиком усохшего старичка. — Вы и ваш партнер! Я любовался вами…

— Знакомься, Саша, — сказала Светлана. — Это Ник. — Она не позволила востроглазому поцеловать ей руку, не очень-то она с ним церемонилась. — Ладно, сядем здесь.

Ник глянул на Сашу:

— Откуда? Почему вас не знаю? — У него была длиннопалая рука, обхватистая, «манкизная».

— В Москве семь миллионов, — сказала Светлана.

— Но живем-то мы своим кругом. В оном я Сашу не встречал.

— Я недавно из армии, — сказал Саша. — Так как же вас звать? Просто Ником? — Саша еще был там, на площадке, еще покачивало его.

— Зовите меня просто Николаем Николаевичем. Ник — это для близких друзей. Для иных даже Николаша. Все в свое время. Что будете пить?

— Ничего, — сказала Светлана. — По глотку воды, и мы уйдем.

— Жаждущим — воду! — сказал подошедшему официанту Ник. — Но это заблуждение, что вода гасит огонь, вода его только разжигает.

— Боржоми, если можно, — сказала официанту Светлана и улыбнулась ему, как знакомому.

Пожилой официант, профессионально лишенный памяти на лица, ее, кажется, узнал и обрадовался такой в себе памятливости.

— Что прикажете, для вас все добудем.

— Нет, только боржоми. Мы уходим.

— Мигом! — Старичок заспешил, словно получил большущий, чреватый чаевыми заказ.

— Смотри, как побежал, — завистливо сказал Ник. — А я и льщу ему, и одариваю, как купчик, а он меня не помнит.

— А не веди себя, как купчик, — усмехнулась Светлана. — Будь попроще, не выламывайся, чтобы не спутали. Сядем, Саша.

Они все еще стояли у стола и только теперь сели, и только теперь утих в Саше гул крови, не утих, а притих, и он стал прислушиваться к разговору, стал оглядываться, дивясь тому, что увидели глаза.

Смутное какое-то в этом притемненном зале стояло веселье. Кажется, пары, сидящие за столиками, были не очень и знакомы друг с другом, но торопили это знакомство изо всех сил, чокаясь, обнимаясь, наезжая друг на друга стульями.

— Что это тут с ними происходит? — недоумевая, спросил Саша.

Ник, налив себе из графинчика коньячку, ответил как бы между прочим. Он занят был, готовился выпить.

— А то же, что и с вами,