Стажер - Лазарь Викторович Карелин

сейчас одержал, в важном споре переспорил. Повеселел он, взбодрился. Все оттого, что какой-то жалкий старикашка сидел вот дважды, а он, Александр Александрович, — ни разу? Да, оттого. Иногда и от малого портится настроение, от малого и яснеет. Кто знает, почему так случается? Кто объяснит? Не в старикашке было дело, не ему выкрикнулось с вызовом: «А я вот ни разу!» Себе, себе выкрикнулось.

Да, заваливался, проваливался. Из партии погнали. Было! Было! И вся прошлая работа к чертям канула, и имя свое измарал и вывалял. Так! Это так! А все же за решеточку не упрятали. А все-таки вывернулся, выкрутился. И жив! Живет! И дай боже как! Кофеек сейчас пойдет пить с пирожными! Ну и кофеек… Ну и пирожные…

Александр Александрович быстро собрался, погасил все светильники — ему и без них теперь было не пасмурно — и снова очутился на улице. Он теперь спешил и ни к чему не приглядывался. Да и зачем? Отснимал он свои пейзажи, все эти небеса и чудеса. Отснимал!

Где-то на Каланчевке, на пыльной и старой улице еще с трамвайными рельсами, где-то в одном из ее переулков, неподалеку, кстати, от серого и пыльного здания городского суда, встретился с Александром Александровичем, выйдя ему навстречу из телефона-автомата, некий совсем без особых примет мужчина. Могло ему быть пятьдесят, могло быть и сорок. Он был не лыс, но и не кудрявился. Он был одет во что-то такое, про что только и скажешь: одежда. Он был не брюнет, и не рыжий, и не блондин. Сероватый был, пыльноватый, под стать улице этой, по которой бежал пыльный трамвай и которую тоже скоро снесут и построят наново.

Вот этот вот никакой мужчина вышел из автомата навстречу Александру Александровичу и, пока дверь еще была распахнута, протянул ему без улыбки и без кивка аккуратно увязанную тесьмой коробочку с пирожными.

— Эклер с заварным кремом, — сказал он скучным своим голосом. — Как и обещал. Дюжина.

— Ну, ну, — сказал Александр Александрович, чуть лишь примедлив шаг. И они пошли дальше каждый своей дорогой.

5

Сперва было это… Был туман, безмыслие. Был укор не себе, а мужу. Тут логики незачем искать, а если искать, то какую-то свою логику, когда совесть спряталась. Но совесть не на век покидает человека, совесть возвращается. И проходит безмыслие, развеивается туман. Приходит ясность.

Вера Васильевна обрела эту ясность довольно скоро. И страшно ей сделалось. Как жить дальше? Как жить в таком обмане? Что сказать, как поступить, когда вернется муж? Что будет с сыном, если сказать всю правду? И какую правду? У этой правды не было лица, для нее не найти было слов.

Но и от страха умел избавлять Александр Александрович. И от стыда. От тупика этого, имя которому — предательство. Он умел избавлять от этого удушья. И очень прост был его метод избавления. Он сводился к тому, этот метод, что Александр Александрович как бы отводил все трудное рукой. «Ну и что? — как бы спрашивал он, прищуриваясь, потешаясь над чужой растерянностью, над запаниковавшей душой. — Такое ли еще случается в жизни? А ему, а мужу твоему и моему брату, не надобно знать ни о чем». Только и всего: и не такое случается в жизни, и главное, чтобы тот, которого предали, ни о чем не догадывался. И все будет тогда, как было, потечет по-обыденному. Та же река, разве что с небольшой примесью ядовитого обмана. «Но не прожить, Вера, нет, не прожить совсем чистенькой». И еще: «А разве твой Андрей, там, в тайге своей, месяцами там пропадая, ничего себе не позволил? Как же, верь ему! Мы — Трофимовы…»

И все становилось просто, и все становилось обыкновенным. Обман мельчал, мелел, выравнивался, сливался с обыденностью жизни. Да, Александр Александрович был мастером не только в фотографировании, но еще и в умении заговаривать зубы совести. Заговора его порой хватало надолго.

Так и потянулась жизнь, начавшаяся с одной всего темной минутки, когда расковало женщину безмыслие и сковало безволие. Так и потянулась, заплетясь с обманом. Знал ли Андрей, догадывался ли? Нет. Пожалуй, что нет. Если бы он догадался, то все бы на воздух взлетело в их доме, а в их доме царило спокойствие, тихо было. Может, и перед взрывом, да тихо. Но они все более отдалялись друг от друга — это было. И не из-за тайной ее тайны, а из-за явной ее жизни, которой она все более жила, став помощницей старшего Трофимова. Ее большие заработки, ее начавшаяся странная самостоятельность — вот что отдаляло от нее мужа. Так ей тогда казалось. Но только ли это? Тогда казалось, что только это. Не всегда, конечно, так казалось.

Были ясные дни, эти тяжкие дни, когда кончался заговорный заряд Александра Александровича, когда совесть оживала. Это были дни, похожие на болезнь, где и мигрень, и удушье, и тошнота сливались как бы со страхом и стыдом, сотворяя какой-то новый недуг, неподвластный никаким лекарствам, снотворным. Впрочем, Александр Александрович был рядом, его заговорная сила вступала в дело, его круглые фразочки принимались все упрощать, уменьшать, вышучивать. И становилось легче. Не сразу, но все-таки.

И снова можно было жить, тянуть, веря, что вполне обыкновенной жизнью живешь. «Во всякой семье есть своя тайна». Впрочем, как глядеть и кого слушать. Человеку дано еще и это умение, чтобы, утверждаясь в какой-то своей неправде, защищаясь перед самим собой, он мог в избытке найти вокруг примеры такой же, почти такой же неправды. Найти и воскликнуть с облегчением: «Не один я так!» Александр Александрович мастерски умел подбрасывать эти примеры.

И жизнь шла, тянулась, втягивая в себя. Вдруг заболел муж серьезно. Был здоров и вдруг слег, и в два месяца его не стало. Саркома. Еще много лет назад, еще когда она вместе с Андреем работала «в поле», практикантка, так и не закончившая из-за рождения сына геологический институт, еще когда все было честно у них, и просто, и счастливо, случился один случай, тоже одноминутный случай, который потом оказал себя в этом проклятого какого-то звука слове — саркома. Привал был, отдых. И геологи, молодые, крепкие парни, молодечества ради, затеяли прыгать через костер. А она была единственной женщиной в поисковой партии. Прыгали для нее. Турнир устроили для нее. Андрей был мужем, но забылось это на миг всеми и ею тоже. Как олени из-за самки распрыгались. Дурь нашла. И она смеялась, подзадоривала. Пьянила ее эта мужская игра. Костер был большой, пламя взмахивало, освещая верхушки