Смерть Отморозка - Кирилл Шелестов

–Вы же уже выбрали шато!– удивилась Анна.– Или оно вам разонравилось?

–Да не об нас речь, хочу сюда ребят из Москвы затянуть, – объяснил Брыкин. -Я же не смогу сам этой херней заниматься, ну виноградом этим, вином, – у меня в Москве дел по горло. Я здесь подолгу торчать не буду: прилетел-улетел.

–Я что ли одна тут буду крутить? – живо откликнулась Ляля.– Я тоже в Москву хочу!

–Я ж тебе тысячу раз говорил: выбирай: либо шато, либо – Москва. За виноградником по-любому пригляд нужен. Поливать, обрезать, урожай собирать, разливать, продавать, короче – дел хватает!

–Ага! А ты в это время будешь телок снимать!

Брыкин хохотнул, довольный ее ревностью.

–Ну вот еще! – запротестовал он, подмигивая Норову.– Делать мне что ли больше нечего? У меня, Паш, такая мысль: чтоб Лялька одна тут не скучала, надо ей компанию обеспечить. Заодно, может, агенство по недвижимости откроешь на пару с Жеромом, слышь, Ляль? Он же по всей Франции домами торгует, ему русские клиенты нужны, он сам все время говорит. А если ребятам тут понравится, они своих жен привезут, подруг, всем только веселее будет. А то на Кот Дазюр целая колония русская, а тут – никого!

Живые карие глаза Норова потемнели. Мысль о появлении русской колонии не вызывала в нем энтузиазма.

–Нашли уже что-нибудь подходящее? – спросила Анна.

–Ищем,– ответил Брыкин.– Приличных домов тут в продаже мало. В основном – так, ерунда. Не дороже трехсот пятидесяти, ну, от силы четырехсот.

–Четыреста тысяч – тоже неплохо,– заметила Анна.

–Херня! – решительно ответил Брыкин.

–На четыреста тысяч в Москве вообще ничего не купишь,– поддержала Ляля.

–Сортир на Рублевке,– сказал Брыкин, и они с Лялей рассмеялись.

–Как вчера прошел ваш ужин? – продолжала Анна светскую беседу.

–Нормально покушали,– кивнул Брыкин.– Хороший ресторан. Я мясо брал, а Лялька рыбку. И подают так интересно… Ну, я имею в виду сервируют… Ляльк, покажь, ты же сфоткала?…

–Щас,– Ляля полезла за телефоном, потом принялась искать в галерее нужные снимки.– Где же тут у меня? Так, это я сегодня дома фотографировала…. А вот! Наше шато, глядите!…Чудо, да?!

–Да ты шато потом покажешь! – нетерпеливо перебил Брыкин.– Ты сперва покажи, что мы вчера кушали…

Ляля скорчила гримасу и вновь принялась листать.

–Вот нашла! – она повернула к Анне монитор с изображением блюд.

–Да, интересно,– сдержанно проговорила Анна.

–А вот антре,– продолжала Ляля.– Тоже нормально, да? Глядите, какие порции малюсенькие! Даже стремно.

–А десерт сфоткала? Шоколадный? – напомнил Брыкин.– Я сказал тебе, чтоб сняла…

–Да сняла, сняла… Вот он. Мильфей шоколадный. Первый раз такой видела.

–Глянь, Паш,– подтолкнул Брыкин Норова.– Ты че не смотришь?

–Меня не вдохновляют фотографии с едой,– поморщился Норов..

–Почему? – удивился Брыкин.– Тебе че, не интересно что ли? А мне вот интересно! Всегда фоткаю. Ляльк, а ты в Лондоне помнишь ресторан? – оживленно продолжал он.– Суши мы там кушали? Там еще актер был с Голливуда… этот… забыл его фамилию…. Который кофе рекламирует…

–А! Клуни! – воскликнула Ляля.– Конечно, помню. Я его там сфоткала втихаря. Сейчас найду…

–А суши сфоткала? – не унимался Брыкин.– Суши там, – спасу нет! Я лучше нигде не кушал. Караул, блин! Но дорогие зараза. Три фунта штучка, мы с Лялькой после считали. Охереть, да?…

–Четыре!– уточнила Ляля.– Даже четыре десять, где-то так. Вот, нашла. Паш, гляди…

–Нам пора домой,– перебил Норов, обращаясь к Анне.

–Куда собрался?! – возмутился Брыкин.– Не, я тебя не пущу! Даже думать забудь! Че нам тут без вас торчать, даже слова ни с кем не скажешь! Ну, не хочешь о еде, давай о бабах!

–Я тебе дам о бабах! – шутливо погрозила ему кулаком Ляля.

* * *

В пятнадцать лет при росте в 168 сантиметров Норов весил пятьдесят девять килограммов. Вась-Вась заставлял его сгонять несколько кило, чтобы он мог выступать в более легких весах. Сгонка давалась Норову трудно, после нее у него порой кружилась голова, но тренеру он об этом не говорил. Впрочем, главная проблема заключалась не в этом, а в том, что для легких весов ему не хватало скорости.

Реакция у него была хорошей, но не молниеносной. Он был приучен думать головой, тогда как в боксе нужно уметь думать ногами и руками, а голова – это всего лишь цель, в которую попадают, если ее своевременно не спрятать. К тому же он был слишком импульсивен и прямолинеен; при первом же пропущенном ударе терял хладнокровие и лез в размен.

Легкие и быстрые от природы противники подскакивали к нему, пробивали короткую серию, «просыпали горох», как это называлось в боксе, и тут же отскакивали. Их удары он держал, но очки шли им.

Накануне каждого соревнования Норов страшно волновался, терял сон, в результате чего выходил на ринг слишком взвинченный. В боксе поражение особенно болезненно: сначала тебе задают трепку, а потом еще судья под приветственные крики зала поднимает руку твоему обидчику. Воспоминания о проигранных боях мучили Норова неделями и месяцами.

Он был одним из двух «мухачей» в секции, и более тяжелые ребята относились к нему пренебрежительно. Норов злился про себя, но переломить ситуацию не мог. Он очень старался, много работал, но у него не шло, в нем не было свободы, необходимой первоклассному бойцу, он слишком зажимался. Через полтора года после начала занятий боксом из семи зачетных боев три было им проиграно. Это был плохой результат.

На каждом занятии Вась-Вась забирал одного из мальчиков для индивидуальной работы и, «держа на лапах», исправлял ошибки. Такие уроки ценились подростками высоко, как награда. С наиболее способными ребятами тренер работал каждую неделю, а то и по два раза. Норова он брал на «индивидуалку» не чаще раза в месяц. В сущности, было ясно, что с боксом надо завязывать, но он все равно не бросал.

* * *

–Каково ваше мнение относительно карантина? – поинтересовалась Шанталь у Камарка.

–У нашего правительства нет своей стратегии, – пожал плечами Камарк.– Оно следует примеру других стран.

–Ну, не всегда стоит изобретать новое,– заметил отец Клотильды. Республиканская партия, влиятельным членом которой он являлся, поддерживала правительство.

–Вы тоже так считаете? – настаивала Шанталь.

Камарк, видимо, не желая спорить с отцом Клотильды, уклонился от прямого ответа.

–Я думаю о своей маме,– проговорил он, с той многозначительностью, которую французы и евреи умеют придать тривиальности.

–Сколько ей лет? – сразу заинтересовался Реми.

–Семьдесят пять.

Реми кивнул с пониманием:

–Да, она в зоне риска.

–Твой отец, кажется, готов сочувствовать всем подряд, – негромко