Смерть Отморозка - Кирилл Шелестов

в этих, чтобы доставить мне удовольствие, а потом, если захочешь, вновь наденешь свои. А еще сможешь носить одну папину, а одну – мою. Тоже интересно.

Мелисса, все еще колеблясь, подставила ей ушки, и Анна аккуратно заменила одни сережки другими. Норов обернулся на Жана-Франсуа, тот, переменившись в лице, сидел, сжав губы.

–Ванюша, она совсем не желала тебя обидеть,– мягко проговорил Норов.

–Да, да, я понимаю,– пробормотал Жан-Франсуа.– Просто…

–Просто ей хочется, чтобы у твоей дочери было две красивых вещи вместо одной,– перебил Норов.

Жан-Франсуа заставил себя улыбнуться. Лиз взяла его узкую кисть в свою большую ладонь. Мелисса тем временем теребила новые сережки и скашивала глаза в безуспешной попытке увидеть собственное ухо.

–Как тебе, мам? Хорошо? – спрашивала она.

Ее подруги взирали на подарок с детским восторгом и завистью. Клотильда сначала поцеловала дочь, затем Анну.

–Trois fois,– растроганно пробормотала она.– Спасибо.

Мелисса побежала к отцу, показывать ему подарок.

Французы за столом были скорее удивлены поступком Анны, чем восхищены. Пока она возвращалась к столу, они смотрели на нее с уважительно-непонимающими улыбками и кивали головами. Отец Клотильды поднял бокал с вином, показывая, что пьет за Анну; его жена сделала то же самое.

– Не слишком деликатно по отношению к Ванюше, но все равно хорошо,– одобрительно заметил Норов Анне.– По-нашему, по-русски. Дорогие сережки-то?

–Какая разница?

–Ну, все-таки…

–Примерно четыреста евро.

–Прилично.

–Я их у Юры купила, нам как раз на работе большую премию дали. Помнишь Юру, ювелира? Мы раньше у него подарки заказывали? Вернее, ты заказывал, а я ездила забирать и расплачиваться. До сих пор к нему заглядываю, когда нужно что-то починить, правда, почти не покупаю, хотя он по старой памяти подарил мне персональную скидку тридцать процентов. Он все время тебе приветы передает…

–Куплю тебе новые! – решил Норов.

–Не надо! Ты мне уже дарил сережки.

–Это когда же?

–Ты не помнишь?! Эх, ты! Я в них хотела приехать, но у них, как назло, застежка сломалась, Юра не успел починить. Ты мне, между прочим, много чего дарил… Вот это кольцо, например.

Она показала ему кольцо с красивым сапфиром.

–Ух ты какое нарядное! Это Юра такое засобачил?

–Ну прям, Юра! Это известная ювелирная фирма! Там внутри есть клеймо. Я его надеваю только по праздникам, а в обычное время храню в сейфе. И с собой привезла в коробочке.

–У меня был вкус. Ладно, кольцо можешь не дарить, оставь себе.

* * *

Между тем, в детской компании назревал конфликт.

По соседству с рестораном Клотильды располагалась недорогая пиццерия, в которой обедал народ попроще и попестрее. Территориальная граница между двумя заведениями условно определялась несколькими кашпо с цветами, поставленными Клотильдой, а пространство перед ними было уже общим, так сказать, коммунальным.

В пиццерии крайний стол занимали две смешанные пары: давно не стираный француз лет тридцати с небольшим, а с ним – приземистая толстая молодая индонезийка, в таком ярком макияже, что ее можно было принять за актера театра кабуки. Компанию им составлял худой подергивающийся араб с бородкой, по виду наркоман, и бесполая француженка, в расстегнутой кожаной косухе, из-под которой со впалой груди свисала грязная майка.

Очень смуглый диковатый мальчик, лет пяти, видимо, сын индонезийской женщины от предыдущего союза, возился с хромой неухоженной собакой. Мать время от времени подзывала его к себе, отрывала руками куски пиццы и засовывала ему в рот. Тот жевал, чавкая, частично проглатывал, частично выплевывал на землю под стол. Мать их с ворчанием подбирала и клала рядом с тарелкой.

Мальчик постоянно поглядывал в сторону Мелиссы и ее подруг, явно завидуя их веселости и желая присоединиться, но не зная, как это сделать. И вот в минуту, когда девочки что-то живо обсуждали, мальчик не выдержал, подбежал к Мелиссе, сорвал с ее головы золотую корону, сделал пару шагов в сторону и остановился, глядя на девочек с вызовом. Мелисса, застигнутая врасплох нападением, растерялась, но ее подруга, светловолосая девочка годом или двумя старше, решительно подошла к мальчику, выхватила из его рук корону и, строго погрозив пальцем, вернулась к своим. Лишенный трофея мальчик посмотрел на мать, плюхнулся на землю и пронзительно заверещал.

Мать вперевалку поспешила на помощь, дожевывая на ходу. Розовые лосины переливались на ее толстых бедрах, раскрашенное лицо было угрюмо. Мальчик, что-то плаксиво выкрикивая, указывал ей на подругу Мелиссы, отнявшую у него корону.

–Ты его ударил! – накинулась на девочку индонезийка с ужасным акцентом. – Он – маленький! Ты его бить! Нельзя бить! Я тоже тебя бить!

Девочка испуганно отшатнулась, выронив корону. Мать, молодая приятная женщина, вскочила из-за стола, но муж удержал ее. Французы, привлеченные резкими выкриками индонезийки, озабоченно смотрели на детей, но никто не решался вмешаться. Норов поднялся и подошел к толстой раскрашенной женщине.

–Bonjour,– сказал он ей.

Та бросила на него враждебный взгляд и не ответила.

–Bonjour, madame! – повторил Норов с нажимом.

Индонезийка молча уставилась на него густо накрашенными черными глазами, такими черными, что зрачок казался неразличимым.

–Вы понимаете по-французски? – поинтересовался Норов, произнося слова как можно отчетливей.

–Я говорить французский! Я – француз! – сердито объявила она и в подтверждение хлопнула себя по толстой большой груди под обтягивающей майкой. Грудь задрожала, как желе.

–Вижу,– кивнул Норов.– Вы, конечно, знаете с какого слова во Франции нужно начинать разговор?

–Я знать слово! – парировала она.

–Какое?

Она опять замолчала, не сводя с него злых накрашенных глаз и пытаясь угадать.

–Со слова «Bonjour»,– подсказал Норов.

Она моргнула и не ответила.

–Не надо кричать на ребенка,– терпеливо проговорил Норов.– Ни на своего, ни на чужого. Это нехорошо. Дети пугаются.

–Он его ударил! – она показала пальцем в сторону сына.

Тот, продолжая сидеть на земле, было замолк, с любопытством наблюдая за происходящим: сначала за грозной атакой матери на девочку, а затем за ее диалогом с Норовым. Заметив интерес к себе, он тут же вновь принялся верещать и хныкать.

–Он понимает по-французски? – спросил Норов у матери.

–Я – француз! – повторила она.

И ее спутник, и другая пара, оставшаяся за столом, смотрели в их сторону и насторожено прислушивались к ее диалогу с Норовым.

– Я уже это усвоил,– успокаивающе заметил ей Норов.– Ты – француз. Liberté, égalité, fraternité. Bonnes manieres. (Свобода, равенство, братство. Хорошие манеры.) В глаза бросается.

Его голос был насмешлив и ровен, и это ее особенно злило.

–Ты француз?! – требовательно спросила она.

–Нет,– улыбнулся он.– Я русский. Enchanté.

–А я – француз!– теперь в ее голосе