Смерть Отморозка - Кирилл Шелестов

–Он такой,– с улыбкой согласился тот.

–То есть, ты – за карантин? – задорно спросила Клотильда Камарка.– А вот Поль – против!

Видимо, ей хотелось поддразнить Жерома. Все взгляды обратились на Норова. Ему совсем не хотелось ввязываться в дискуссию. Он сделал неопределенное движение, не подтверждая, но и не отрицая. Но Клотильда не унималась.

–Вчера ты сказал, что считаешь его вредным, помнишь?

На лицах французов отразилось удивление. Норов почувствовал легкую досаду и на Клотильду, и на ее гостей.

–Просто я не в такой степени гуманист, как месье Камарк,– сдержанно ответил он.

–Вы не разделяете гуманистических взглядов? – с иронией поднял одну бровь Камарк.

–Как вам сказать? Вы готовы ради своей престарелой мамы запереть на замок все население Франции и, по-вашему, это гуманно. Я так не считаю.

–Разве ради своей матери вы не сделали бы то же самое?

–О, нет. И я бы не сделал, и она бы не позволила.

–Почему, Поль? – удивилась Клотильда.

–Убежденная коммунистка. Считает, что человек существует для общества, а не наоборот.

–При всем уважении к твоей маме, Поль, я бы не хотела жить для общества,– засмеялась Клотильда.

–Такой подход в истории обычно плохо заканчивается, – поддержал ее Камарк. – Революцией и убийствами.

–Как и гуманизм,– пожал плечами Норов.– Террору большевики учились у якобинцев.

–Французы – народ импульсивный, но непостоянный,– заметил отец Клотильды.– Они могут отдать за общее благо жизнь, но жить ради общества? – он с улыбкой покачал головой.– Для этого они слишком непостоянны.

–У современных французов вообще иное отношение к человеческой жизни, чем у прежних марксистов, – сказал Камарк.– Мы умеем уважать чужую индивидуальность. Человек для нас – не безликая рабочая единица. Он – индивидуум, космос.

При этих словах французы, чувствительные к пафосу, закивали, выражая согласие.

Жан-Франсуа почувствовал в словах Камарка скрытую колкость в адрес Норова и счел своим долгом вмешаться.

–Русские люди не виноваты в том, что так случилось,– подал он голос.– Они пострадали от коммунистов больше всех.

–Это был их выбор,– усмехнулся Камарк.

–Нельзя винить целый народ, – возразил Реми.– Их обманули. Гитлер тоже поначалу обманывал евреев, прежде чем с ними расправиться. Некоторые богатые евреи-промышленники, не разобравшись, наивно поддержали его, и что он с ними за это сделал?! Вот и русские люди заплатили за свою веру в коммунизм.

Норов посмотрел на Камарка. Тот улыбнулся ему в своей вызывающей манере. Так же он улыбался ему тогда, на дороге.

–Вы правы, мы действительно гораздо меньше дорожим жизнью, и своей, и чужой,– согласился Норов. – Наверное, поэтому мы в сорок первом не отдали Москвы…

Удар был чуть ниже пояса, но очень чувствительный. Все, сидевшие за столом, поняли намек. Сдача немцам Парижа в 1940-м году до сих пор воспринимается французами как национальная трагедия и вызывает болезненные переживания.

Камарк сощурил глаза, улыбка на его лице стала злее.

–Я читал, что под Москвой вы использовали заградительные батальоны? Позади солдат лежали пулеметчики и стреляли при отступлении, не так ли? Та-та-та!

Он показал руками, как строчат из пулемета. Норов тоже заставил себя улыбнуться.

–Заградительные батальоны были лишь частью нашей стратегии,– кивнул он. Он нарочно говорил «нашей», и «мы», чтобы сильнее разозлить Камарка. -Мы еще отправляли в концлагеря семьи попавших в плен наших бойцов.

–Какая жестокость! – вырвалось у одной из женщин.

–Кстати, в конце войны мы не расстреливали дезертиров, мы их вешали.

Он обвел глазами французов; они были шокированы. Он улыбнулся.

–Господи, Поль, неужели это правда?! – воскликнула Клотильда.

–Это производило большее впечатление, чем расстрел. А как мы разминировали минные поля без саперов, знаете? Просто гнали по ним пехоту. Жуков уверял Эйзенхауэра, что так быстрее. Эйзенхауэр до конца жизни не мог прийти в себя. А как брали города к революционным праздникам, без подготовки, чтобы порадовать товарища Сталина, слышали? Сотни тысяч русских людей заплатили за это своими жизнями. Мы не стояли за ценой.

–Вы этим гордитесь? – с презрительным недоумением осведомился Камарк.

–Тем как мы вели войну? О, нет. Нашей способностью умирать – да. На той войне погибли два моих деда, один – родной, другой – двоюродный. Оба – офицеры; артиллерист погиб в сорок втором, летчик – в сорок третьем. Родному, артиллеристу, было двадцать семь, двоюродному двадцать четыре. Моя мать не знала своего отца, росла без него, моя бабка лишилась обоих сыновей.

–Сочувствую, Поль,– проговорил Реми искренне.

–Мне или им? Им повезло…

–Повезло, что убили?! – Клотильда не верила своим ушам.

–Это же славно – умереть молодым за родину! Звонко. Я им завидую. Нет, месье Камарк, за их спинами не лежали пулеметчики, они не слышали позади себя «та-та-та», как вы тут артистично показали. Родной дед, артиллерист, вообще пошел на фронт добровольцем. Он был строителем, у него имелась «броня» – защита от службы.

Норов взглянул на Реми и великодушно прибавил:

–Он поступил, как Реми…

Реми даже легонько дернулся от столь неожиданного заключения.

–Ну, нет! – пробормотал он.– Тут нельзя сравнивать. Одно дело – война… Я же так не рискую…

За столом наступило неловкое молчание. Французы были смущены и в замешательстве.

* * *

Камарк отпил вина, то ли выигрывая время, то ли, чтобы дать улечься впечатлению, произведенному словами Норова. Он явно не привык проигрывать в споре.

–Тем не менее, в вашей истории был эпизод, когда вы отдали Москву,– напомнил он. – Великий Наполеон был в вашей столице.

Французы сразу оживились. Наполеон в той же степени является воплощением национальной гордости французов, как Иисус Христос – для русских.

–Москва в то время не была столицей России, – поправил Норов.– И мы ее не отдали. Мы ее сожгли. Дотла. Знаменитые церкви, великолепные дворцы, золоченую мебель, дорогие ковры, роскошные меха, старинные иконы, бесценные картины, статуи, – все! Не берусь даже сказать, сколько бы это могло стоить на нынешние деньги. Триллион? Два? Вы, должно быть, читали воспоминания французских офицеров, побывавших в том походе? Могу одолжить, у меня есть на французском. Они были потрясены беспощадностью московского пожара. Особенно тем, что мы бросили погибать тысячи раненных, которых не успели вывезти.

–Вы бросили раненых? – ужаснулась Клотильда.

–Не успевали их вывезти.

–Какое варварство! – не удержался Камарк.

–Именно так и сказал Наполеон, когда пожар вспыхнул. Его солдаты, едва придя в себя, бросились мародерствовать,– теперь Норов намеренно избегал говорить «французы», употребляя вместо него слово «солдаты». – Тащили все ценное, тележками и повозками. Ну, там было, чем поживиться! Уходя, Наполеон приказал в отместку взорвать Кремль; довольно мелочно со стороны великого