Смерть Отморозка - Кирилл Шелестов

class="p1">Чем больше он читал, тем сильнее росло его раздражение от тусклой, грубой, унылой действительности. Он не понимал, как люди могут верить в потоки лжи, звучавшие по телевизору, как могут не замечать, что их бессовестно обманывают. Порой в нем все клокотало от ярости, он ненавидел ложь и несправедливость, царившую повсюду, он был готов взбунтоваться против строя, бороться, драться. Но как?

Дома он часто срывался и ссорился с матерью, в школе дерзил учителям; с одноклассниками держался насмешливо и вызывающе. Он стал хуже учиться и пропускать занятия.

Ему хотелось послать все к черту и уехать куда-нибудь подальше. Но куда он мог уехать, без профессии, без образования? Невозможность хоть что-то изменить в своей жизни часто приводила его в отчаяние, иногда он даже думал о самоубийстве.

* * *

Осенью девушка, в которую он был влюблен, окончила школу и поступила в медицинский институт. Почти сразу она начала встречаться со взрослым юношей, наверное, тоже студентом. Высокий, красивый, с дерзкими усами, к тому же модно одетый, он часто провожал ее домой после занятий.

Карауля возле ее дома, Норов видел, как они, весело болтая, заходят в ее подъезд и поднимаются по лестнице. Он задыхался от ревности и ненависти к сопернику, даже не подозревавшему о его существовании. Когда тот через некоторое время выходил из подъезда и, насвистывая, беспечно шел к остановке, Норов испытывал жгучее желание броситься на него и избить, как собаку, разбить в кровь его красивую рожу, сломать ему нос, выбить зубы. Сейчас, когда он занимался боксом, он бы смог это сделать, несмотря на то, что парень была больше и тяжелее его.

Как-то промозглым осенним вечером Норов, по обыкновению торчал возле ее подъезда, ежась от холода и мелкого дождя. Была суббота, свет не горел ни в одном из окон ее квартиры, значит, дома никого не было, все куда-то уехали. Наконец она появилась вместе со своим студентом. Оба были веселыми, оживленными, несмотря на отвратительную слякотную погоду, должно быть, возвращались из компании, а может, из кино. По дороге студент обнимал ее за плечи, и сердце Норова упало, – раньше тот не позволял себе подобного; она ему не позволяла. Они вошли в подъезд, а Норов остался снаружи.

Через некоторое время зажегся приглушенный свет торшера в ее комнате, остальные окна оставались темными. Кровь ударила в голову Норову. Что они делают в квартире одни, без родителей? Пусть он скорее уходит!…

Летом, в спортивном лагере у него бывали тайные ночные свидания с девочками из соседнего пионерлагеря. После отбоя, сбежав от надзора вожатых, он, не замечая назойливых комаров, жарко целовал в отдаленной темной беседке какую-нибудь полногрудую неказистую толстушку, сопевшую от волнения. Весь в огне, преодолевая слабое сопротивление, он запускал нетерпеливую руку под блузку, задыхаясь, нащупывал упругую грудь и терял голову. Однажды он почти дошел до вожделенной близости. Опрокинув девочку на траву, задрав ей юбку, он уже лежал на ней, не отрываясь от ее губ, не помня себя от возбуждения, шарил по ее бедрам, стягивая трусики, но тут темноту прорезал слепящий луч фонарика. Вожатые хватились девочки и отправились на поиски.

Старшим ребятам удавалось добиться всего. Они рассказывали о своих похождениям в подробностях; он слушал их с замиранием сердца, с остановкой дыхания. Неудовлетворенное желание, постоянно бродившее в нем, часто настигало его во сне помимо воли, и он просыпался, исполненный жаром, истомой и стыдом.

При одной мысли о том, что студент сейчас ласкает ее, раздевает, делает с ней то, о чем говорили другие, Норов под ледяным дождем мгновенно покрывался испариной. Он всматривался в ее окно, слабо освещенное ночником, пытался разглядеть контуры фигур, но ничего не видел. В интимном, слабом свете торшера ему чудилось что-то тайное, бесстыдное, запретное. Он дважды забегал в подъезд дома напротив, прыгая через ступени, взлетал по лестнице на четвертый этаж и приникал к окну в подъезде, в надежде увидеть что-то оттуда, и тоже напрасно.

Наконец, не выдержав, он в отчаянии полез по водосточной трубе, проходившей посередине дома, примерно в полуметре от ее окна. Он надеялся добраться до четвертого этажа, и, встав ногой на подоконник, заглянуть в щель между занавесками. Труба была ржавой и ненадежной; кое-как закрепленная, она скрипела, хрустела, угрожающе оседала под его тяжестью. Когда Норов уже преодолел второй этаж, она все-таки оборвалась.

Все еще хватаясь за нее одной рукой, Норов грохнулся на мокрую, разбухшую от дождя, холодную землю газона. Он слегка подвернул ногу, но не расшибся, только порезал руку об острый край трубы и весь перемазался грязью с ног до головы. Он вскочил и первым делом бросил взгляд на ее окно, до которого так и не добрался. Он боялся, что она, привлеченная шумом, выглянет и увидит его позор. Но окно оставалось все таким же неподвижным, загадочным, слабо освещенным. Норов, прихрамывая, побежал прочь.

* * *

Он брел домой по темным улицам; не разбирая дороги, шлепал по лужам. Коленка болела, он был насквозь мокрым. «Не хочу! Не хочу! Хватит!» – бормотал он сквозь стиснутые зубы как заклинание и мотал головой из стороны в сторону, будто от невыносимой боли. Он не хотел жить. Редкие прохожие не обращали на него внимания, все спешили по домам – спрятаться от мерзкой погоды. Когда он переходил дорогу, пролетавшая мимо машина обдала его холодной грязной водой из огромной лужи, и это стало финальной пощечиной судьбы.

Он знал, как поступит. Он дождется, пока мать с сестрой заснут, и ночью вскроет себе вены. В ящике его письменного стола лежало лезвие, которым он точил карандаши, – оно вполне для этого подходило. И как только он понял, что выход найден, решение принято, что совсем скоро он разом оборвет свою опостылевшую жизнь, ему стало легче. Страха смерти он не испытывал вовсе, только радость от того, что все, наконец, завершится.

–Что с тобой? – ахнула мать, открыв ему дверь.– Где ты так испачкался?

–Упал,– коротко ответил Норов, стаскивая куртку и избегая смотреть на нее.

–Да ты весь мокрый! Ты же простынешь и сляжешь! Ну-ка скорее в ванную и под горячий душ! Я принесу тебе сухое белье.

Он продрог до костей, у него не было сил спорить, он подчинился без возражений. Он пролежал в горячей ванне не менее четверти часа, прежде, чем согрелся. Когда он, переодевшись, вышел, мать заставила его выпить приготовленный ею чай с медом и лимоном, натерла ему ступни каким-то жиром и велела надеть теплые носки. Затем сама уложила его в