Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

которые он опирался, сегодня отвергнуты как не заслуживающие доверия.124 Он честно указывал свои источники и благодарил их; так, когда он вышел за пределы времени, рассматриваемого Тиллемоном, он сказал в сноске: «Здесь я должен навсегда расстаться с этим несравненным гидом».125

К каким выводам пришел Гиббон, изучая историю? Иногда он вслед за философами признавал реальность прогресса: «Мы можем согласиться с приятным выводом, что каждая эпоха в мире увеличивала и продолжает увеличивать реальное богатство, счастье, знания и, возможно, добродетель человеческого рода».126 Но в менее приятные моменты — возможно, потому, что он принимал войну и политику (и теологию) за содержание истории, — он считал, что история «действительно не более чем реестр преступлений, глупостей и несчастий человечества».* 127 Он не видел в истории никакого замысла; события являются результатом неуправляемых причин; они представляют собой параллелограмм сил различного происхождения и составного результата. Во всем этом калейдоскопе событий человеческая природа, кажется, остается неизменной. Жестокость, страдания и несправедливость всегда были и будут свойственны человечеству, ибо они заложены в его природе. «Человеку гораздо больше приходится бояться страстей своих собратьев, чем судорог стихий».129

Дитя эпохи Просвещения, Гиббон мечтал стать философом или, по крайней мере, писать историю философски. «Просвещенный век требует от историка некоторого оттенка философии и критики».130 Он любил прерывать свое повествование философскими комментариями. Но он не утверждал, что сводит историю к законам или формулирует «философию истории». Однако по некоторым основным вопросам он занимал определенную позицию: он ограничивал влияние климата ранними стадиями цивилизации; он отвергал расу как определяющий фактор;131 и признавал, в определенных пределах, влияние исключительных людей. «В человеческой жизни самые важные сцены зависят от характера одного актера… Язвительный юмор одного человека может предотвратить или приостановить страдания целых народов».132 Когда корейши могли убить Мухаммеда, «копье араба могло изменить историю мира».133 Если бы Карл Мартель не разбил мавров при Туре (732 г.), мусульмане могли бы захватить всю Европу; «толкование Корана теперь преподавалось бы в школах Оксфорда, и ее ученики могли бы продемонстрировать обрезанному народу святость и истинность откровения Магомета «133. От таких бедствий христианство было избавлено гением и удачей одного человека».134 Однако для максимального влияния на свое время исключительный человек должен опираться на какую-то широкую опору. «Эффект личной доблести настолько незначителен, за исключением поэзии и романтики, что победа… должна зависеть от степени мастерства, с которым страсти толпы объединяются и направляются на службу одному человеку».135

В целом «Упадок и падение Римской империи» можно назвать главной книгой восемнадцатого века, а ближайшим ее конкурентом — «Правовое государство» Монтескье. Она не была самой влиятельной; по силе воздействия на историю она не может сравниться ни с «Общественным договором» Руссо, ни с «Богатством народов» Адама Смита, ни с «Критикой чистого разума» Канта. Но как произведение литературного искусства она была непревзойденной в свое время и в своем роде. Когда мы спрашиваем, как Гиббону удалось создать такой шедевр, мы понимаем, что это было случайное сочетание амбиций с деньгами, досугом и способностями; и мы удивляемся, как скоро можно ожидать повторения такого сочетания. Никогда, говорит другой историк Рима, Бартольд Нибур, «труд Гиббона никогда не будет превзойден».136

VI. ЧАТТЕРТОН И КОВПЕР

Кто бы мог сейчас предположить, что в 1760 году самым популярным из ныне живущих английских поэтов был Чарльз Черчилль? Сын священника и сам рукоположенный в сан англиканского священника, он предался удовольствиям Лондона, уволил жену, накопил долгов и написал некогда знаменитую поэму «Росиада» (1761), которая позволила ему оплатить долги, выплатить пособие жене и «предстать в вопиюще неклерикальном наряде как человек в городе».137 Поэма получила свое название от имени Квинта Росция, который господствовал в римском театре во времена Цезаря; в ней сатирически изображены ведущие актеры Лондона, что заставило Гаррика вздрогнуть; одна из жертв «бегала по городу, как пораженная лань».138 Черчилль присоединился к Уилксу в ритуальных обрядах Медменхемского аббатства, помог ему написать «Северного британца» и отправился во Францию, чтобы разделить изгнание Уилкса; но он умер в Булони (1764) от пьяного дебоша и «с эпикурейским безразличием».139

Другой священнослужитель, Томас Перси, дожил до конца своих дней, стал епископом Дромора в Ирландии и оставил след в европейской литературе, вызволив из рук горничной, которая собиралась его сжечь, старинную рукопись, ставшую источником для его «Реликвий древней поэзии» (1765). Эти баллады из средневековой Британии взывали к старой памяти и побуждали романтический дух, так долго покорявшийся рационализму и классическим нравам, выразить себя в поэзии, художественной литературе и искусстве. Вордсворт датировал этими «Реликвиями» зарождение романтического движения в английской литературе. Оссиан» Макферсона, стихи Чаттертона, «Замок Отранто» и «Земляничный холм» Уолпола, «Ватек» и «Аббатство Фонтхилл» Бекфорда — все это были разнообразные голоса, присоединившиеся к крику о чувстве, тайне и романтике. На какое-то время Средневековье захватило современную душу.

Томас Чаттертон начал свою попытку средневековья с размышлений над старыми пергаментами, которые его дядя нашел в одной из церквей Бристоля. Родившись в этом городе (1752) вскоре после смерти отца, чувствительный и богатый воображением мальчик рос в мире своих собственных исторических фантазий. Он изучал словарь англосаксонских слов и сочинял, как ему казалось, на языке пятнадцатого века, стихи, которые он якобы нашел в церкви Святой Марии Рэдклифф и которые он приписывал Томасу Роули, воображаемому монаху пятнадцатого века. В 1769 году, в возрасте семнадцати лет, он послал некоторые из этих «стихов Роули» Горацию Уолполу, который за пять лет до этого сам опубликовал «Отранто» в средневековом оригинале. Уолпол похвалил стихи и предложил прислать еще; Чаттертон прислал еще и попросил помочь найти издателя и какую-нибудь оплачиваемую работу в Лондоне. Уолпол представил стихи Томасу Грею и Уильяму Мейсону, и оба они признали их подделкой. Уолпол написал Чаттертону, что эти ученые «ни в коем случае не удовлетворены подлинностью его предполагаемых MSS», и посоветовал ему отложить поэзию до тех пор, пока он не сможет обеспечить себя. Затем Уолпол уехал в Париж, забыв вернуть стихи. Чаттертон трижды писал за ними; прошло три месяца, прежде чем они пришли.140

Поэт отправился в Лондон (апрель 1770 года) и снял чердачную комнату на Брук-стрит, Холборн. Он писал статьи в поддержку Уилкса и некоторые из стихотворений Роули в различные периодические издания, но ему