Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

судья мог бы с удовольствием наблюдать за развитием религии, которая распространяла среди людей чистую, благожелательную и универсальную систему этики, приспособленную к каждому долгу и каждому условию жизни, рекомендованную как воля и разум верховного Божества и обеспеченную санкцией вечных наград или наказаний».93 То есть Константин признавал, что помощь сверхъестественной религии была ценным подспорьем для морали, социального порядка и правительства. Затем Гиббон написал 150 красноречивых и беспристрастных страниц о Юлиане Отступнике.

Он закончил главу XXXVIII и том III сноской, восхваляющей «чистую и щедрую любовь Георга III к науке и человечеству». В июне 1781 года, благодаря помощи лорда Норта, Гиббон был переизбран в парламент, где вновь стал поддерживать министерство. Падение лорда Норта (1782) положило конец Торговому совету и должности Гиббона в нем; «я был лишен удобного жалованья в 750 фунтов в год».94 Когда Норт занял место в коалиционном министерстве (1783), Гиббон попросил еще одну синекуру; он ее не получил. «Без дополнительного дохода я не мог долго и благоразумно поддерживать тот стиль расходов, к которому привык».95 По его расчетам, он мог бы позволить себе такой стиль в Лозанне, где фунты стерлингов имели вдвое большую покупательную способность, чем в Лондоне. Он отказался от места в парламенте, продал все свое безличное имущество, кроме библиотеки, и 15 сентября 1783 года покинул Лондон — «его дым, богатство и шум» — и отправился в Лозанну. Там он поселился в комфортабельном особняке вместе со своим старым другом Жоржем Дейверденом. «Вместо того чтобы смотреть на мощеную площадку в двенадцать футов квадратных, я наслаждаюсь безграничной перспективой долины, гор и воды».96 Две тысячи книг дошли до него с некоторой задержкой, и он приступил к работе над IV томом.

Первоначально он планировал закончить «Упадок и падение» завоеванием Рима в 476 году. Но после публикации III тома он «начал желать ежедневной работы, активного поиска, который придает ценность каждой книге и цель каждому исследованию».97 Он решил трактовать «Римскую империю» как Восточную, так и Западную империю и продолжить свое повествование до разрушения византийского правления в результате завоевания Константинополя турками в 1453 году. Таким образом, он добавил тысячу лет к своему охвату и взял на себя сотни новых тем, требующих напряженного исследования.

В четвертый том вошли виртуозные главы о Юстиниане и Белизарии, глава о римском праве, получившая высокую оценку юристов, и унылая глава о дальнейших войнах внутри христианского богословия. «Хотел бы я, — писал Уолпол, — чтобы мистер Гиббон никогда не слышал о монофизитах, несторианах и прочих подобных глупцах!»98 В V томе Гиббон с явным облегчением обратился к возвышению Мухаммеда и арабскому завоеванию Восточной Римской империи, и он одарил пророка и воинственных халифов всем тем беспристрастным пониманием, которое подвело его в случае с христианством. В VI томе крестовые походы стали для него еще одной волнующей темой, а взятие Константинополя Мухаммедом II стало кульминацией и венцом его работы.

В последней главе он подвел итог своим трудам знаменитым предложением: «Я описал триумф варварства и религии».99 Как и его непризнанный учитель Вольтер, он не видел в Средневековье ничего, кроме грубости и суеверия. Он изобразил разрушенное состояние Рима в 1430 году и процитировал сетования Поджио: «Это зрелище мира, как он пал, как изменился, как обезображен!» — разрушение или обветшание классических памятников и произведений искусства, Римский форум, заросший сорняками и засиженный скотом и свиньями. И Гиббон с грустью заключил: «Именно среди руин Капитолия я впервые задумал произведение, которое развлекало и занимало меня около двадцати лет моей жизни и которое, как бы оно ни было неадекватно моим собственным желаниям, я в конце концов предоставляю любопытству и откровенности публики». И в своих «Мемуарах» он вспоминал тот час неоднозначного освобождения:

Именно… ночью 27 июня 1787 года, между одиннадцатью и двенадцатью часами, я писал последние строки последней страницы в летнем домике в моем саду. Отложив перо, я сделал несколько поворотов по… крытой аллее из акаций, с которой открывается вид на деревню, озеро и горы….. Не стану преувеличивать эмоции радости по поводу обретения свободы и, возможно, утверждения моей славы. Но вскоре моя гордость была усмирена, и трезвая меланхолия овладела моим умом при мысли, что я навсегда расстался со старым и приятным товарищем, и что какова бы ни была дальнейшая судьба моей «Истории», жизнь историка должна быть короткой и недолговечной.100

3. Человек

Гиббон в шестнадцать лет был описан М. Павильяром как «маленькая худенькая фигурка с большой головой».101 Ненавидит упражнения и любит еду,102 Вскоре он приобрел грузность тела и лица, объемистый живот, поддерживаемый тонкими ногами; рыжие волосы, завитые на бок и завязанные сзади, нежные херувимские черты, нос пуговкой, пухлые щеки, множественный подбородок и, прежде всего, широкий, высокий лоб, обещающий «предприятия большой силы и момента», величия и размаха. Он соперничал с Джонсоном в аппетите и Уолполом в подагре. Его мошонка год от года болезненно раздувалась до размеров, которые его узкие бриджи смущающе выделяли. Несмотря на свои недостатки, он был тщеславен своей внешностью и одеждой, и в предисловии ко второму тому поместил свой портрет работы Рейнольдса. Он носил на поясе табакерку и постукивал ею, когда нервничал или хотел, чтобы его услышали. Он был эгоцентричен, как и любой человек, преследующий свою цель. Но он правдиво заявлял: «Я наделен веселым нравом, умеренной чувствительностью [но не сентиментальностью!] и естественной склонностью к отдыху».103

В 1775 году он был избран в «Клуб». Он часто посещал его, но редко выступал — ему не нравилась идея Джонсона о беседе. Джонсон слишком громко комментировал «уродство» Гиббона;104 Гиббон называл Большого Медведя «оракулом», «неумолимым врагом», «фанатичным, хотя и энергичным умом, жадным до любого предлога, чтобы ненавидеть и преследовать тех, кто не согласен с его вероучением».105 Босуэлл, не чувствуя жалости к неверному, назвал историка «уродливым, пораженным, отвратительным парнем», который «отравляет мне жизнь в нашем литературном клубе». Тем не менее у Гиббона наверняка было много друзей, ведь в Лондоне он ужинал почти каждый вечер.

В августе 1787 года он приехал из Лозанны в Лондон, чтобы проконтролировать публикацию IV–VI томов. Они вышли в свет в день его пятьдесят первого дня рождения, 8 мая 1788 года, и принесли ему 4000 фунтов стерлингов — один из самых высоких гонораров, выплаченных автору в XVIII веке.