Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

«Заключение моей работы было в целом прочитано и получило различные оценки… Однако в целом «История упадка и падения», похоже, прижилась как у нас, так и за рубежом, и, возможно, через сто лет ею еще будут злоупотреблять».106 Уже Адам Смит поставил его «во главе всего литературного племени, ныне существующего в Европе».107 13 июня 1788 года, во время суда над Гастингсом в Вестминстер-холле, Гиббон, находясь на галерее, имел удовольствие слышать, как Шеридан в одной из своих самых драматических речей ссылается на «светлые страницы Гиббона».108 Согласно неправдоподобной истории, Шеридан позже утверждал, что сказал «объемные»;109 но это прилагательное вряд ли можно было применить к страницам, а «светящиеся», несомненно, было подходящим словом.

В июле 1788 года Гиббон вернулся в Лозанну. Через год Дейвердун умер, оставив свой дом Гиббону на все время жизни историка. Там, с несколькими слугами и доходом в 1200 фунтов стерлингов в год, Гиббон жил вольготно, пил много вина и пополнял свои подагру и обхват. «С 9 февраля по 1 июля 1790 года я не мог двинуться с места ни в доме, ни в кресле».110 К этому периоду относится легенда о том, что он преклонил колени у ног госпожи де Крусаз с признанием в любви, что она велела ему подняться, но он не смог, будучи слишком тяжелым.111 Единственным источником этой истории является госпожа де Генлис, которую Сент-Бёв назвал «женщиной со злобным языком»;112 А ее собственная дочь отвергла эту историю, сочтя ее путаницей лиц.113

Французская революция нарушила спокойствие Гиббона. Революционные настроения звучали в швейцарских кантонах, и до него доходили слухи об аналогичных волнениях в Англии. У него были все основания опасаться краха французской монархии, ведь он вложил 1300 фунтов стерлингов в заем французского правительства.114 В 1788 году в неудачном пророчестве он написал о французской монархии, что «она стоит, как может показаться, на скале времени, силы и мнения, поддерживаемая тройной аристократией — церковью, дворянством и парламентом».115 Он радовался, когда Берк опубликовал «Размышления о революции во Франции» (1790); он написал лорду Шеффилду, советуя не проводить никаких реформ в британской политической структуре; «если вы допустите самое незначительное и самое умозрительное изменение в нашей парламентской системе, вы пропали».116 Теперь он сожалел об успехах философов в борьбе с религией: «Иногда я подумывал написать диалог мертвых, в котором Лукиан, Эразм и Вольтер должны были бы взаимно признать опасность выставления старого суеверия на поругание слепой и фанатичной толпе».117 Он призвал некоторых португальских лидеров не отказываться от инквизиции во время этого кризиса, угрожавшего всем тронам.118

Отчасти спасаясь от французской революционной армии, приближавшейся к Лозанне, отчасти в поисках английской хирургии, а в ближайшем будущем, чтобы утешить лорда Шеффилда в связи со смертью его жены, Гиббон покинул Лозанну (9 мая 1793 года) и поспешил в Англию. Там он нашел Шеффилда настолько занятым политикой, что тот быстро оправился от своего горя; «пациент выздоровел, — писал Гиббон, — еще до прибытия врача».119 Теперь историк сам обратился к врачам, поскольку его водянка выросла «почти до размеров маленького ребенка….. Я ползаю по ней с некоторым трудом и с большим неприличием».120 В ходе одной операции из пораженного яичка выкачали четыре кварты «прозрачной водянистой жидкости». Но жидкость собралась снова, и при повторном постукивании было извлечено три кварты. Гиббон получил временное облегчение и возобновил обеды. Вновь образовалась водянка; теперь она стала септической. 13 января 1794 года была проведена третья пункция. Гиббон, казалось, быстро поправлялся; доктор разрешил ему есть мясо; Гиббон съел несколько цыплят и выпил три бокала вина. Его охватили сильные желудочные боли, которые он, как и Вольтер, пытался облегчить опиумом. 16 января он умер, в возрасте пятидесяти шести лет.

4. Историк

Гиббон не был вдохновляющим в своей видимой личности, характере или карьере; его величие вылилось в его книгу, в грандиозность и смелость ее замысла, терпение и артистизм ее композиции, светлое величие целого.

Да, слова Шеридана были верны. Стиль Гиббона настолько светел, насколько позволяет ирония, и он проливал свет везде, куда бы ни обращался, за исключением тех случаев, когда предрассудки затемняли его взгляд. Его дикция была выработана изучением латыни и французского; он находил простые англосаксонские слова неподходящими для достоинства его манеры, и часто он писал как оратор — Ливи, отточенный сатирой Тацита, Берк, одаренный остроумием Паскаля. Он балансировал между положениями с мастерством и восторгом жонглера, но играл в эту игру так часто, что иногда она доходила до монотонности. Если его стиль кажется напыщенным, то он соответствовал размаху и великолепию его темы — тысячелетнему крушению величайшей империи, которую когда-либо видел мир. Порочные грехи его стиля теряются в мужественном марше повествования, энергичности эпизодов, обличительных портретах и описаниях, магических итогах, которые охватывают столетие в одном абзаце и соединяют философию с историей.

Взявшись за столь обширную тему, Гиббон счел оправданным сузить ее рамки. «Войны и управление государственными делами, — говорил он, — вот главные предметы истории».121 Он исключил историю искусства, науки и литературы, поэтому ему нечего сказать о готических соборах или мусульманских мечетях, об арабской науке или философии; он короновал Петрарку, но обошел стороной Данте. Он почти не обращал внимания на положение низших классов, на подъем промышленности в средневековом Константинополе и Флоренции. Он потерял интерес к византийской истории после смерти Ираклия (641). «Ему не удалось, — по мнению Бьюри, — осветить тот важный факт, что [до] двенадцатого века [Восточная Римская] империя была оплотом Европы против Востока; он также не оценил ее значение в сохранении наследия греческой цивилизации».122 В установленных рамках Гиббон достиг величия, связав следствия с естественными причинами и сведя необъятные материалы к разумному порядку и ориентирующей перспективе целого.

Его эрудиция была огромной и подробной. Его сноски — это сокровищница знаний, сдобренная остроумием. Он изучал самые сложные аспекты классической древности, включая дороги, монеты, весы, меры, законы. Он допускал ошибки, которые специалисты исправили, но тот же Бьюри, который указал на его ошибки, добавил: «Если принять во внимание огромный диапазон его работы, его точность поражает».123 Он не мог (как профессиональные историки, ограничивающие себя небольшой областью предмета, места и времени) зарыться в ненапечатанные первоисточники; чтобы выполнить свою работу, он ограничился печатными материалами и частично полагался на вторичные авторитеты, такие как «История сарацин» Оккли или «История императоров» и «История экклезиастики» Тиллемона; некоторые из авторитетов, на