Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

христианства способствовал этому упадку. Здесь он отказался от мнения Монтескье, который не сказал ничего подобного в своем «Величии и упадке римлян»; Гиббон, скорее, последовал за Вольтером. Его позиция была глубоко интеллектуальной; он не испытывал симпатии к мистическому восторгу или хмельной вере. Он выразил свою точку зрения в отрывке, который имеет вольтеровский привкус: «Различные способы поклонения, которые преобладали в римском мире, рассматривались народом как одинаково истинные, философом — как одинаково ложные, а магистратом — как одинаково полезные. Таким образом, веротерпимость породила религиозное согласие».80 Гиббон обычно избегал прямого выражения враждебности к христианству. В Англии до сих пор действуют законы, согласно которым подобные высказывания считаются серьезным преступлением; например, «если какой-либо человек, воспитанный в христианской религии, письменно… отрицает истинность христианской религии, он… за второе преступление… должен подвергнуться трехлетнему тюремному заключению без права внесения залога».81 Чтобы избежать подобных неудобств, Гиббон развил тонкое внушение и прозрачную иронию как элементы своего стиля. Он тщательно подчеркивал, что будет обсуждать не первичные и сверхъестественные источники христианства, а лишь вторичные и естественные факторы его возникновения и развития. Среди этих вторичных факторов он перечислил «чистые и строгие нравы христиан» в их первом веке, но добавил в качестве еще одной причины «несгибаемое (и, если можно употребить это выражение, нетерпимое) рвение христиан».82 И хотя он высоко оценил «союз и дисциплину христианской республики», он отметил, что «она постепенно образовала независимое и растущее государство в сердце Римской империи».83 В целом он свел ранний прогресс христианства с чуда к естественному процессу; он перенес это явление из теологии в историю.

Как христианство повлияло на упадок Рима? Во-первых, тем, что ослабило веру народа в официальную религию и тем самым подорвало государство, которое эта религия поддерживала и освящала. (Это, конечно, был именно тот аргумент, который богословы приводили против философов). Римское правительство не доверяло христианам, считая, что они создают тайное общество, враждебное военной службе, и отвлекают людей от полезных занятий, чтобы сосредоточиться на небесном спасении. (Монахи, по мнению Гиббона, были бездельниками, которым было легче просить милостыню и молиться, чем работать). Другие секты можно было терпеть, потому что они были терпимы и не нарушали единства нации; христиане были единственной новой сектой, которая осуждала все остальные как порочные и проклятые, и открыто предсказывала падение «Вавилона», то есть Рима.84 Гиббон объяснял фанатизм иудейским происхождением христианства и вслед за Тацитом осуждал евреев в разных местах своего повествования. Он предложил интерпретировать гонения Нерона на христиан как на самом деле гонения на евреев;85 Эта теория сегодня не имеет сторонников. С большим успехом он вслед за Вольтером уменьшил число христиан, замученных римским правительством; он считал, что их было не более двух тысяч; и согласился с Вольтером, «что христиане в ходе своих междоусобных распрей [со времен Константина] причинили друг другу гораздо больше жестокостей, чем испытали от рвения неверных»; и «Римская церковь защищала насилием империю, которую она приобрела обманным путем».86

Эти заключительные главы (xv-xvi) первого тома вызвали множество откликов, обвиняющих Гиббона в неточности, несправедливости или неискренности. Не обращая пока внимания на критиков, он устроил себе длительный отпуск в Париже (с мая по ноябрь 1777 года). Сюзанна Куршод, ставшая женой банкира и министра финансов Жака Неккера, пригласила его в свой дом. Теперь ей было слишком комфортно, чтобы обижаться на то, что он «вздыхал, как любовник, слушался, как сын»; и М. Неккер, отнюдь не ревнуя, часто оставлял бывших любовников одних и уходил по делам или в постель. «Могут ли они оскорбить меня более жестоко?» — жаловался Гиббон. жаловался Гиббон. «Какая дерзкая охрана!» Дочь Сюзанны, Жермена (будущая мадам де Сталь), нашла его настолько приятным, что (в возрасте одиннадцати лет) попробовала на нем свои начинающие способности и предложила выйти за него замуж, чтобы сохранить его в семье.87 В доме Неккеров он познакомился с императором Иосифом II; в Версале его представили Людовику XVI, который, как говорят, участвовал в переводе первого тома на французский язык. Его приветствовали в салонах, в частности маркиза дю Деффан, которая нашла его «мягким и вежливым… превосходящим почти всех людей, среди которых я живу», но назвала его стиль «декламационным, ораторским» и «в тоне наших исповедуемых умников».88 Он отклонил приглашение Бенджамина Франклина, написав в открытке, что, хотя он уважает американского посланника как человека и философа, он не может примириться со своим долгом перед королем вести беседу с взбунтовавшимся подданным. Франклин ответил, что он так высоко ценит историка, что если когда-нибудь Гиббон задумается об упадке и падении Британской империи, Франклин с удовольствием предоставит ему соответствующие материалы.89

Вернувшись в Лондон, Гиббон подготовил ответ своим критикам — «Оправдание некоторых пассажей в пятнадцатой и шестнадцатой главах «Истории упадка и падения Римской империи» (1779). Он кратко и вежливо разобрался со своими богословскими оппонентами, но пришел в ярость, когда разбирался с Генри Дэвисом, юношей двадцати одного года, который на 284 страницах обвинил Гиббона в неточностях. Историк признал некоторые ошибки, но отрицал «умышленные искажения, грубые ошибки и подневольный плагиат».90 В целом «Виндикация» была воспринята как успешное опровержение. Гиббон больше не отвечал на критику, кроме как вскользь в «Мемуарах», но нашел место для примирительных комплиментов в адрес христианства в своих более поздних томах.

Его написание ускорилось после потери места в парламенте (1 сентября 1780 года). Тома II и III «Истории» были опубликованы 1 марта 1781 года. Они были приняты спокойно. Вторжения варваров были старой историей, а длинные и компетентные обсуждения ересей, будораживших христианскую церковь в IV и V веках, не представляли интереса для поколения мирских скептиков. Гиббон послал предварительный экземпляр второго тома Горацию Уолполу; он навестил Уолпола на Беркли-сквер и был огорчен, когда ему сказали, что «там так много ариан, евномиан и полупелагиан… что, хотя вы написали историю так хорошо, как только можно было написать, боюсь, мало у кого хватит терпения ее читать». «С того часа и по сей день, — писал Уолпол, — я ни разу не видел его, хотя он звонил раз или два в неделю».91 Позднее Гиббон согласился с Уолполом.92

В томе II восстановлена жизнь, когда на фронте появился Константин. Гиббон интерпретировал знаменитое обращение как акт государственной мудрости. Император понял, что «действие самых мудрых законов несовершенно и шатко. Они редко вдохновляют добродетель, они не всегда могут сдержать порок». На фоне хаоса нравов, экономики и управления в разрушенной империи «благоразумный