Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

и осудил рабство (1750) за девять лет до рождения Уилберфорса. Он выступал против политической эмансипации английских католиков на том основании, что «паписты и свобода противоречат друг другу».25 Он отверг доводы американцев против Гербового закона,26 но защищал притязания американских колоний на свободу и пророчествовал, что следующий зенит цивилизации будет в Америке.27 «Кто, кроме Макиавеля, — писал он (1786), — может притворяться, что у нас есть хоть тень права собственности на фут земли в Индии?»28 Он ненавидел войну, и когда братья Монгольфье совершили свой первый подъем на воздушном шаре (1783), он с ужасом предсказал распространение войны на небо. «Я надеюсь, — писал он, — что эти новые механические метеоры окажутся лишь игрушками для ученых или праздных людей, а не превратятся в двигатели разрушения человеческой расы, как это часто случается с усовершенствованиями или открытиями в науке».29

Слишком часто оказываясь в проигрыше, он решил проводить большую часть времени в деревне. В 1747 году он арендовал пять акров земли и небольшой дом недалеко от Твикенхема. Через два года он выкупил участок и перестроил здание в неоготическом стиле, как мы уже видели. В этом средневековом замке он собрал множество предметов, отличающихся искусством или историей; вскоре его дом превратился в музей, которому требовался каталог. В одной из комнат он установил печатный станок, на котором издал в изящных форматах тридцать четыре книги, включая свои собственные. В основном из Клубничного холма он отправил 3601 письмо, которые сохранились до наших дней. У него было сто друзей, почти со всеми он ссорился, мирился и был настолько добр, насколько позволяла его деликатная раздражительность. Каждый день он раздавал хлеб и молоко белкам, которые ухаживали за ним. Он оберегал свои синекуры и стремился к большему, но когда его кузен Генри Конвей был отстранен от должности, Уолпол предложил разделить с ним его доходы.

У него была тысяча недостатков, которые Маколей скрупулезно собрал в блестящем и неблагородном эссе. Уолпол был тщеславен, суетлив, скрытен, капризен, гордился своим происхождением и испытывал отвращение к своим родственникам. Его юмор был склонен к сатире с острыми зубами. Он унес с собой в могилу и в свои истории презрение ко всем, кто участвовал в свержении его отца. Часто он был дико предвзят, как, например, в описаниях леди Помфрет30 или леди Мэри Уортли Монтагу.31 Его хрупкий организм склонял его к тому, чтобы быть чем-то вроде дилетанта. Если Дидро, по меткому выражению Сент-Бёва, был самым немецким из всех французов, то Уолпол был самым французским из всех англичан.

Он бесстрашно откровенничал о своих необычных вкусах и взглядах; он считал Вергилия занудой, а Ричардсона и Стерна — тем более; он называл Данте «методистом в Бедламе».32 Он презирал всех авторов и, подобно Конгриву, настаивал на том, что пишет как джентльмен для собственного развлечения, а не как литературный работник, зависящий от торговли своими словами. Так, он писал Хьюму: «Вы знаете, что в Англии мы читаем их произведения, но редко или никогда не обращаем внимания на авторов. Мы считаем, что им достаточно платят, если их книги продаются, и, конечно, оставляем их в их колледжах и безвестности, благодаря чему нас не беспокоят их тщеславие и дерзость….. Я, автор, должен признать такое поведение весьма разумным, ибо, по правде говоря, мы — самое бесполезное племя».33

Но, по его признанию, он тоже был автором, тщеславным и объемным. Скучая в своем замке, он исследовал прошлое, словно желая погрузить корни своего разума в самые богатые швы. Он составил «Каталог королевских и знатных авторов Англии» (1758) — их знатность оправдывала их авторство, а первоклассные люди, такие как Бэкон и Кларендон, могли претендовать на него. Он напечатал триста экземпляров и раздал большинство из них; Додсли рискнул выпустить тираж в две тысячи экземпляров; они продавались охотно и принесли Уолполу такую славу, которая, должно быть, заставила его повесить голову от стыда. Он усугубил свое унижение пятью томами «Анекдотов о живописи в Англии» (1762–71), увлекательной компиляции, заслужившей похвалу Гиббона.

Словно отдыхая от столь кропотливой научной работы, Уолпол написал средневековый роман «Замок Отранто» (1764), который стал матерью тысячи историй о сверхъестественных чудесах и ужасах. Он соединил тайну с историей в книге «Исторические сомнения в жизни и правлении короля Ричарда III» (Historic Doubts on the Life and Reign of King Richard III). Как и другие после него, он утверждал, что Ричард был опорочен традицией и Шекспиром; Хьюм и Гиббон назвали его аргументы неубедительными, Уолпол повторял их до самой смерти. Обратившись к событиям, о которых он знал не понаслышке, он написал мемуары о правлении Георга II и Георга III; они интересны, но пристрастны. Закованный в свои предрассудки, он мрачно смотрел на свое время: «вероломные министры, насмешливые патриоты, самодовольные парламенты, слабоумные принцы».34 «Я вижу, что моя страна идет к гибели, и нет человека с достаточным количеством мозгов, чтобы ее спасти»;35 Это было написано в 1768 году, когда Чатем только что создал Британскую империю. Четырнадцать лет спустя, когда король и лорд Норт, казалось, погубили ее, Уолпол заключил: «Мы полностью выродились во всех отношениях, что, я полагаю, характерно для всех падающих государств»;36 Через поколение маленький остров победил Наполеона. Все человечество казалось Уолполу зверинцем «породистых, недолговечных… комичных животных».37 Он не находил утешения в религии. Он поддерживал установленную церковь, потому что она поддерживала правительство, которое оплачивало его синекуры, но он откровенно называл себя неверным.38 «Я начинаю думать, что глупость — это материя, и ее нельзя уничтожить. Если уничтожить ее форму, она примет другую».39

Некоторое время он думал, что сможет найти стимул во Франции (сентябрь 1765 года). Перед ним были открыты все двери; мадам дю Деффан приняла его как замену д'Алемберу. Ей было шестьдесят восемь, Уолполу — сорок восемь, но этот промежуток исчез, когда их родственные души встретились в ласковом обмене отчаянием. Ей было приятно обнаружить, что Уолпол согласен с большей частью того, что говорил Вольтер, но готов пойти на костер, чтобы не дать ему сказать это; ведь он с ужасом думал о том, что произойдет с европейскими правительствами, если христианство рухнет. Он осуждал Вольтера, но высмеивал Руссо. Именно во время этой поездки в Париж он написал письмо, якобы от Фридриха Великого, в котором приглашал Руссо приехать в Берлин и насладиться более гонениями. «Копии распространились как лесной пожар», и «посмотрите