Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

недель незаметно улетучились; но если бы я был богат и независим, я бы продлил, а может быть, и закрепил свое пребывание в Париже».64

В мае 1763 года он добрался до Лозанны, где пробыл почти год. Он виделся с мадемуазель Куршод, но, обнаружив, что за ней хорошо ухаживают, не сделал попытки возобновить с ней дружбу. Во время этого второго пребывания в Швейцарии, по его признанию, «привычки ополченцев и пример моих соотечественников привели меня к некоторому буйному распутству; и перед отъездом я заслуженно потерял общественное мнение, приобретенное в мои лучшие дни».65 Он проиграл значительные суммы в азартные игры. Но он продолжал заниматься подготовкой к поездке в Италию, изучая старинные медали, монеты, маршруты и карты.

В апреле 1764 года он пересек Альпы. Три месяца он провел во Флоренции, а затем отправился в Рим. «В ежедневном труде восемнадцати недель» шотландский эмигрант провел его среди остатков классической древности. «Именно в Риме, пятнадцатого октября 1764 года, когда я сидел, размышляя среди руин Капитолия, а босоногие монахи пели вечерню в храме Юпитера, мне впервые пришла в голову мысль написать историю упадка и падения города. Но мой первоначальный план был ограничен упадком города, а не империи».66 Он стал думать об этом роковом распаде как о «величайшей, возможно, и самой ужасной сцене в истории человечества».67 После посещения Неаполя, Падуи, Венеции, Виченцы и Вероны он вернулся через Турин, Лион и Париж («еще одна счастливая две недели») в Лондон (25 июня 1765 года).

Проводя большую часть своего времени в Буритоне, он позволил себе отвлечься и начать на французском языке историю Швейцарии. Хьюм, увидев рукопись в Лондоне, написал Гиббону (24 октября 1767 года), умоляя его использовать английский язык и предсказывая, что английский скоро превзойдет французский язык по распространению и влиянию; кроме того, он предупредил Гиббона, что использование французского языка привело его «к стилю более поэтичному и образному и более окрашенному, чем наш язык, кажется, допускает в исторических произведениях».68 Позднее Гиббон признавался: «Мои древние привычки… побуждали меня писать по-французски для европейского континента, но я сам сознавал, что мой стиль, выше прозы и ниже поэзии, выродился в многословную и скучную декламацию».69

Смерть отца (10 ноября 1770 года) оставила ему обширное состояние. В октябре 1772 года он переехал на постоянное место жительства в Лондон. «Не успел я обосноваться в своем доме и библиотеке, как принялся за сочинение первого тома своей истории».70 Он позволял себе множество отвлечений — вечера у Уайта, посещение «Клуба Джонсона», поездки в Брайтон, Бат, Париж. В 1774 году он был избран в парламент от «карманного района», контролируемого родственником. Он хранил молчание во время дебатов в Палате общин. «Я все еще немой, — писал он (25 февраля 1775 года), — это более грандиозно, чем я себе представлял; великие ораторы приводят меня в отчаяние, плохие — в ужас»;71 Но: «Восемь сессий, которые я провел в парламенте, были школой гражданского благоразумия, первой и самой необходимой добродетели историка».72 Окруженный спорами об Америке, он регулярно голосовал за политику правительства; он обратился к французской нации с оправдательной запиской (1779), в которой изложил аргументы Англии против ее восставших колоний; и получил в награду место в Совете торговли и плантаций, которое приносило ему 750 фунтов стерлингов в год. Фокс обвинил его в том, что он наживается на политической коррупции того же рода, которую он называл одной из причин упадка Рима.73 Остроумцы говорили, что Георг III купил Гиббона, чтобы тот не записал упадок и падение Британской империи.74

2. Книга

После 1772 года Гиббона поглотила его история, и ему было трудно серьезно думать о чем-либо еще. «Было проведено множество экспериментов, прежде чем мне удалось найти средний тон между скучной хроникой и риторической декламацией. Трижды я сочинял первую главу, дважды — вторую и третью, прежде чем был вполне удовлетворен их эффектом».75 Он был полон решимости сделать свою историю литературным произведением.

В 1775 году Гиббон предложил рукопись первых шестнадцати глав издателю, который отказался от нее, сославшись на непомерно высокую цену. Два других книготорговца, Томас Колдуэлл и Уильям Страхан, объединили свои риски и напечатали (17 февраля 1776 года) первый том «Упадка и падения Римской империи». Хотя его цена составляла гинею ($26,00?), тысяча экземпляров была продана к 26 марта. Второе издание в пятнадцать сотен экземпляров, выпущенное 3 июня, было исчерпано за три дня. «Моя книга была на каждом столе и почти на каждом туалете».76 Литературный мир, обычно раздираемый фракционной ревностью, объединился в восхвалении этой книги. Уильям Робертсон посылал щедрые комплименты; Хьюм, в год своей смерти, написал автору письмо, которое, по словам Гиббона, «окупило труд десяти лет».77 Гораций Уолпол на следующий день после публикации объявил Уильяму Мейсону: «Вот, только что появилось поистине классическое произведение».

Книга логично и смело началась с трех научных глав, в которых подробно описываются географические рамки, военная организация, социальная структура и правовая конституция Римской империи на момент смерти Марка Аврелия (180 г. н. э.). По мнению Гиббона, за предыдущие восемьдесят четыре года империя достигла пика своей официальной компетентности и общественного содержания.

Если бы человека попросили назвать период в истории мира, в течение которого состояние человеческой расы было наиболее счастливым и процветающим, он, не задумываясь, назвал бы тот, что прошел со смерти Домициана [96] до воцарения Коммода [180]. Огромная территория Римской империи управлялась абсолютной властью под руководством добродетели и мудрости. Армии сдерживались твердой, но мягкой рукой четырех сменявших друг друга императоров, чей характер и авторитет вызывали невольное уважение. Формы гражданской администрации были тщательно сохранены Нервой, Траяном, Адрианом и Антонинами, которые наслаждались образом свободы и с удовольствием считали себя ответственными служителями законов. Труды этих монархов были вознаграждены… честной гордостью добродетели и изысканным наслаждением от созерцания всеобщего счастья, авторами которого они являлись».78

Но Гиббон признавал «неустойчивость счастья, которое должно зависеть от характера одного человека. Возможно, приближался роковой момент, когда какой-нибудь развратный юноша или ревнивый тиран злоупотребит… этой абсолютной властью».79 Хорошие императоры» были выбраны приемной монархией — каждый правитель передавал свои полномочия избранному и обученному члену своей свиты. Марк Аврелий позволил императорской власти перейти к его никчемному сыну Коммоду; с этого воцарения Гиббон датирует упадок.

Гиббон считал, что рост