Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

– Жизнь, Грушка, она – старуха с аппетитом и жуёт тебя, жуёт… И выплёвывает, да всё прямо в одиночество, – рассуждала опытная в сердечных делах Нюрка, – Змей-Горыныч какой-то, я тебе скажу. Очень даже важно не оставаться одной… вот как ты, например. Чего хорошего? Так же недолго и сдохнуть с тоски! А поэтому искать надо судьбу-то свою! Искать! И хватать за хвост! Сама она к тебе не прибежит. Запомни! Смотри на меня: всегда с кавалером! Не могу одна потому что… и не буду!

Нюрка… Вдруг живо выплыло в памяти давнишнее утро. – Кто-то тихо царапнулся в дверь… Груня открыла. В коридоре – Нюркин малец: «С мамкой чё-то…»

– Что случилось? – женщина опрометью бросилась к соседке. Почтариха, укрывшись простынёй, горой лежала на койке. Белая пелена подрагивала.

– Ню-ур, чё с тобой? Заболела?

– Никто… – почтариха хлюпала носом, ревела и кашляла громко, навзрыд. Слёзы рекой текли по её лицу. Она вытиралась простынёй и причитала: – Никто меня не любит, никто… Не могу так больше…

«Хм, странно», – подумала тогда Груня. Уж ей-то, Груне, известно, как тяжело бывает одинокому человеку! Все заняты своим положением, и никому до тебя дела нет. Но… тут-то?., баба – вся в кавалерах… и – на тебе, не любит её никто! Груня примостилась на краешек постели.

– Нюр, успокойся-давай. Детей же перепугаешь, не понимаешь, что ли? Чё случилось-то?

– Ох, счас… маленько, – трясётся в рыданиях почтариха и всё не может унять слезы. Кой-как отошла. Вся всклокоченная села на кровать, приказала оробевшему ребятёнку, стоявшему около: «А ну, марш в спальню!» Парнишка вмиг исчез, словно, его корова языком слизнула! – Горько мне, Грушка. – Страдалица вновь полила слёзы, обхватив руками колени. – Не любит меня никто. Мужики попадаются… яззвить-то их всех – сама видишь! – Нюрка злобно хрюкнула в простынку. – Вот и этот… тоже, крадучись, ушёл. Ссморчок чёртов! – отозвалась она об очередном рыцаре. – Обиду какую затаил, что ли? Не пойму никак. Смылся, даже не сказал ни здассьте тебе, ни до свиданья! А ты… чё хочешь, то и думай теперь… Вот же сволочёнок! Работы лишился из-за аварии. Машину отобрали. Я его нарядила-прифрантила с ног до головы, веришь! Чтобы мужик мой не хуже людей был. Деньги все ему доверила. – Почтариха жадно задышала, качая головой, – до получки теперь вытянуть бы…

– А-а… дак это ты его так разодела? Ну а деньги-то зачем отдала?

– Ну дак… как «зачем»?! Хозяином же его почитала! – Не слушая соседку, выкрикнула почтариха. – А он – «муж», объелся груш! Все они – кобели! Всем им только одно и надо! – Пухлой пятернёй Нюра скомкала простыню, рванулась и свирепо запустила простынным мячом себе в ноги. – И что за дурная натура у меня – сама не пойму! Ззнаю же, зна-аю! Так нет, верю всем прохиндеям сподряд! Кор-рова простодырая! – Соседка вымученно смотрела на Груню из-под нависших лохматушек. – Нехорошо мне, веришь? Ажно, руки на всё опустились, ну хоть чё ты делай…

– С деньгами не переживай – выручу…

– Ой, Грушка… да не в этом же дело… спасибо, конечно…

Непривычно было Груше тогда видеть сумрачной свою неунывающую соседушку, да ещё в таких растрёпанных чувствах. Подкосили, бедную, ненадёжные кавалеры.

Да, Нюрка-Нюрка, поколотила тебя Жизнь-матушка! Сколько шишек тебе набила, и выплюнула, наконец-то, новым человеком! И слава богу.

* * *

Злая, Груня встала с постели. Включила светильник. – Начало пятого. Рано. Сегодня воскресенье. На дворе – осень. А осень нынче стоит грязнущая. На днях даже выпал снег, улицы заледенели так, что Груша у подъезда хлопнулась со всей своей мощи! Прокляла всё на свете: и сволочную осень и дворника Захара, и свою нескладную жизнь. Теперь вот синяк красуется на всё колено. Потом лил дождь и размочил снег – на улицах развезло. И что за погода, чёрт её знает! Курятник спит последним предутренним сном, с которым тяжело расставаться в такую погоду. «Ладно, спите, люди добрые, мир вам! Кто виноват, что у меня бессонница?» Груша накинула халат, приблизилась к окну Ночь отходила… В открытую форточку сквозил сырой предрассветный холод, который окончательно прогнал дремоту. Тёмная синь. Дождь поливает голое дерево, а на ветке мокрой тряпкой хлещется драный целлофановый мешок. Стучатся-колотятся дождинки, словно, просятся в гости, но, неприглашённые, без сил стекают вниз. Женщина легонько прошлась пальцами по влажному стеклу. Тоска… На дворе сердито рявкнул Пузик – ему-то чего не спится? А вон и за стеной… в такую-то рань, кто-то бухтит-костерит кого-то… не разобрать… Опять Евдоха что ли? Послышались прерывистые стоны, неистовый скрип и буханье об пол. И вновь недовольное ворчание – в стенку затарабанили, кто-то заматерился: «У, в жизь такую! Да, вы, в концах-то концы, дадите сёдня людям спать-то иль нет?!»

Ночь на дворе всё ещё молчит, всё ещё рань… И льёт как из ведра. И ещё не толкается на автобусной остановке народ, а уж дворник-Захар в своём огромном дождевике с башлыком, похожий на Смерть, при мутном свете фонаря соскребает лопатой мусор у ворот и, кашляет глубоко и с надрывом. Тусклая тень скользит за ним по дорожке и ломается на заборе и открытых воротах. Неожиданно звонко закукарекал петух, и за ним враз всполошились кудахтаньем куры, и деловито захрюкал поросёнок Борька из гаража хозяйственного огольца – Игнашки Рыбина. Тут же громким лаем нараспев, обрываясь и давясь, залился Пузик – любимец-дворняга. Захлопали, завизжали, заскрипели двери. – Курятник нехотя просыпался…

Да, бегут деньки, скорым поездом летят! Только вчера же ещё была молодой да зелёной Грушенькой! А теперь, не успела оглянуться, и – вот тебе, пожалуйста! – она уже бабка! Вместе с Пердей-Евдохой напару! Тает время, растворяется, а жизни-то ещё и не видела! И никакого просвета… Затянув шторы, женщина прибавила огня. Взяла книгу, прилегла… и слышатся Груне сказанные ей намедни слова батюшки Николая, что служит в Белой церковке за Зелёным базаром: «Я вижу страдающую душу твою. Застекленевшую. Только со временем спрячется куда-то тоска, и вдруг, нет-нет, да и заплачет смятенная душа вновь… Оттает. Ступай с Богом, дочь моя. И всё будет!»

И вторит ему голос ворожейки-Александровны, раскинувшей карты на той неделе: «Скорая перемена у тебя, дева. Вот он Король-от твой! Вот он: не сёдня-завтри образуется!» – «Дай то бог!» – тётка Груша вспомнила хроменького на обе ножки сизого голубка на карнизе у Нюры и задремала…

Женщину разбудили музыка, громкие голоса с улицы. «Что за праздник?» Она распахнула окно. Хлынуло весёлое солнце, облило комнату золотым теплом, как будто и не