Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

Бабка, качая головой, приподняла подушку больной, вытащила оттуда деньги и подала Алинке: «Гос-споди, прости и образумь…»

* * *

Весь курятник вышел на проводы Алинкиной матери. Ефремовна, обливаясь слезами, хромала за похоронной машиной, подтаскивая ревматизменную ногу. Рядом испуганно семенили Алинкины братишки с гвоздичками. Следом с букетом алых роз плыла Алина в чёрных лаковых туфельках, изящном чёрном платье с ажурным воротничком. Чёрный шёлк красиво оттенял её белую крепкую шею и грустные голубые глаза.

«Не уходи из сна моего…»

На репетицию Надя опоздала – с Тосей умудрились сбегать в кино, втихаря от Евдохи. Девушка ветром проскользнула в клуб, остановилась у порога… «Лунная соната»… На сцене за роялем – незнакомый молодой человек. Надя тихонько прошла в зал, подсела к Наталье Перфильевне – зав клубом, кивнула на сцену: «Кто это?»

– Тш-ш… Слушай… – прошептала Наталья Перфильевна. – Музыкант наш новый – Василий Николаевич. А ты чего опаздываешь?

Василий Николаевич сыграл последний аккорд.

– Всё, всё, всё! – Наталья Перфильевна захлопала в ладоши. – Быстренько продолжаем репетицию! Надя, на сцену! Василий Николаевич, познакомьтесь: наша Надя, сопрано!

Василий Николаевич аккомпанировал, негромко поправлял:

– Пожалуйста, здесь усилить, – проигрывал мелодию, делал Наде знак, – ещё раз, и…

Надя повторяла, слушала замечания, а сама с интересом одинокой женщины украдкой разглядывала молодого человека. «Приятный… Волосы какие богатые: пышные, волнистые – чувствуется порода! Хорошо выбрит… А что ж такой бледный-то?.. Костюмчик, похоже, импортный, манжетики белые – интел-лигент… Благоуха-ает… мм – парфюм, видно, дорогой. Очки новомодные затемнённые, а оправа-то… оправа… Ну прямо франт! Да, красивый парень – ничего не скажешь!»

И тут взгляд Нади упал на изящную нежно-голубую тросточку с белым околышем. «А… это… что ещё такое?.. Ничего не понимаю… Он… ой… дак, он слепой… что ли?.. А-а-а… – Надя затаила дыхание… – Так и есть – слепой… Мда… – она разочарованно вздохнула: – Жа-аль».

Репетиция закончилась.

– Девочки, не расходитесь! – попросила Наталья Перфильевна. – Кто проводит Василия Николаевича? Признавайтесь, кому по пути?

Выяснилось: Наде. Василий Николаевич теребил тросточку тонкими пальцами, неловко улыбался: «Ну что вы, я – сам…»

Вечерело. Надя с Василием Николаевичем под руку медленно шли по неширокой осенней улице вечернего Челябинска. Народ обгонял, задевая, торопился в магазинчик, что притулился у тропинки. Людское волнение понятно: дают свежий хлеб, вдруг не хватит?! Магазинная очередь расплылась в пол-улочки. Неожиданно из толпы вынырнул кудлатый мальчишка-велосипедист. Он мчал напролом, виляя рулём и истошно тренькая. За ним скакала огромная дворняга с куском верёвки на шее.

– Доррогуу! Тормоза не работают! – заполошно орал парень.

Надя и Василий Николаевич прижались к кромке. Горе-велосипедисту явно не хватало места.

– Ослеп что ли? Вишь тормоза не работают! – приближаясь, кричал он Василию Николаевичу, стоявшему с краю.

Собака ощетинилась, грозно зарычала. Василий Николаевич испугался, отпрянул в сторону велосипедиста. Тот ловко увернулся и угодил в газон, окатив Василия Николаевича жирной грязью.

– А ты чего на людей несёшься, как ошалелый! Да ещё с собакой. Иди вон на дорогу и гоняй, сколько влезет! – вступилась Надя, привлекая Василия Николаевича ближе.

Василий Николаевич бормотал извинения, вытирал платком лицо. Надя снимала грязные ошмётки с его светлого костюма. Крупная распаренная бабка, чертыхаясь, вывалилась из магазина с двумя буханками хлеба. – «Хапають… хапають бяз очяреди! А ты… хуть тресни!» Увидев взволнованную пару, бабка прикрыла ладонью рот.

– А-а-а… Надо жа-а… какой молодой и сляпо-ой. – Бабка, шумно вздохнув, кивнула Наде: – Ох, милка, по всему видать, чижалёхонько тебе с ём…

Старуха проворно уложила хлеб в кошёлку, всунула взлохмаченные волосы в драный полушалок и, переваливаясь с ноги на ногу, пошаркала восвояси, бубня чертыхания и качая головой.

На остановке народу было немного. Молодые сели в полупустой трамвай. Разговорились. Надя поведала спутнику, что работает на заводе, увлекается пением.

– Вы одна живёте? – вежливо поинтересовался Василий Николаевич.

– С бабушкой.

– А я вот – «мамин-папин сынок», – молодой человек добродушно улыбнулся, – живу с родителями и сестрой. – Повернулся к Наде, – вам интересно?

– Конечно.

– Ну вот… Учился в музыкальном интернате – я ведь стал незрячим в два года. Ну а потом – училище. Сейчас – консерватория. И подработка у вас в студии.

Поговорили ещё о том, о сём.

– А Вы цвета знаете, ну… хотя бы помните? – осторожно спросила Надя.

– Смутно… Знаю: солнце – тёплое, значит, красное; холод – синий, всё просто! – Василий Николаевич погладил тросточку, – знаю, что вот эта палочка – голубая, пластмассовая… Да, чуть не забыл, ещё – польская, – засмеялся он.

– А читаете как?

– Пальцами. У нас есть специальные книжки.

Частенько после занятий Надя просила Василия Николаевича сыграть что-нибудь.

– С удовольствием. Снова Бетховена?

Пройдясь по клавишам, музыкант играл. Играл с чувством, с настроением, чуть наклонившись вперёд и покачиваясь, изредка кивком откидывая прядь тёмных волнистых волос. Зал наполняла дивная мелодия… В эти минуты Надя боготворила Василия Николаевича: «Господи, ну почему же судьба так несправедлива?» Потом они отправлялись по домам. За разговором незаметно пролетала дорога. Вместе шли до угла. Попрощавшись, молодой человек сворачивал направо, привычно ощупывая тросточкой мостовую. Надя шла прямо. И так три раза в неделю. Иногда Василий Николаевич предлагал:

– А давайте сегодня прогуляемся пешком. Пусть трамвай себе идёт!

Был свежий воскресный денёк. Василий Николаевич читал стихи Эдуарда Асадова. Он замедлил шаг, нараспев закончил последнюю строчку:

«Только звёзды да ночь, да цыгане поют!..» – Здорово, правда?!

– Замечательно, – согласилась Надя. – Слышала о поэте, но читать не приходилось.

– А я много его стихов знаю наизусть. Читаю и, будто, с закадычным другом разговариваю, верите? Асадов ведь тоже слепой.

Молча, спустились к набережной Миасса. Далеко у лунок на белом льду заядлые рыбаки ловили рыбку большую и малую. По берегу в серебристо-синий парк торопились лыжники. Но вот лениво закружил редкий снежок, заискрился на солнце. «Красоти-ища! Жаль, Василий Николаевич не видит…»

– Ой, снег летает… и ветром пахнет!.. Как здорово!.. – Василий Николаевич снял перчатку, вытянул ладонь, ловя снежинки. Неожиданно спросил:

– А вы, Наденька, я понял, любите Бетховена?

– Очень.

– А вот Бетховен был глухой. За что такая пытка композитору? Трагедия. Кажется, наказание выше всяких композиторских сил, правда? А Бетховен не только жил, но ещё и какую музыку сочинял! Да… – Василий Николаевич остановился, поправил на плече сумку. – Вот я часто думаю, а кто я такой?.. – молодой человек загадочно улыбнулся, себе же ответил: – Простой смертный, один из миллионов. Да, не вижу. Не вижу, но зато я слышу! – воскликнул он. – Слышу! И это замечательно! Это – счастье!

Надежда недоумённо посмотрела на него: «М-да… счастье…»

Снежок рассеялся. И они подошли к своему