Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

окровавленного, в ближнее село. Митьку срочно – в госпиталь. А там… ой, без содрогания на парня и не взглянешь – не лицо, а месиво. Жена его из письма узнала про ранение. Ну и всё. «Не вертайся ко мне такой, я, мол, уже замуж вышла». Конечно, зачем ей, учительше, урод? Ох, бабьё… – Мартын сплюнул досадливо. Обычно, неразговорчивый и угрюмый, его сейчас, словно, прорвало – он говорил и говорил, словно хотел выговориться за все годы молчания. – Да… и друга детства-Виленку… тоже лошадь долбанула… ветврачом он был на фронте… Но там любимая его – Зина верной оказалась. – Захар волновался, и щёки его пылали. Шура внимательно слушала, не перебивая. – Вот стих есть: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди!» Знаешь, Шура, а я всё же верю стиху этому. Ждали ведь, и до сих пор ждут, хоть и война давно кончилась. Ждут… Ну не все же… как у меня-то или у Митьки вон. А на днях, так же вот у окна… друзей посчитал, всех по пальцам… да заплакал… Заплакал, Шура, хоть не бывало у меня… такого мокрого дела, раньше. И чё-то пусто вдруг стало… ослабло что-то во мне, раз у меня, у мужика, слезы полились. Слёзы жизни что ли? Под старость-то жить ещё больше охота. А тут как-то утром несу в гараж Игнатки Рыбина ведро с картошкой варёной – для его чушки, а сам дышу, дышу… и вкуснее этого морозного воздуха-то, будто в жизни ничего и не знал… – Захар затянулся дымом, шумно выдохнул. Мимо в подъезд проскочил бесштанный малец из любимой лужи – мать позвала спать. Захар кивнул в сторону мальчишки:

– Вот подрастает молодежь, будет кому помереть за родину нашу-матушку, если что… – дворник умолк и задумался. Женщина смотрела на него с почтительным удивлением: она никогда не видала Захара в таком возбуждении. А Захар через минуту продолжал: – Знаешь, Шура, вот тяну я, словно бурлак волжский, две работы: здесь – в курятнике, да на швейке, а для кого всё? Для кого мантулю-то и сам не скажу…

– Ох, да знаю я, Захарушка, знаю, – тётя Шура вздохнула, – у меня-то ведь тоже… Непразднично мне. И ночь бывает длинной да страшной, и день – серым, нерадужным. Иной раз так прижмёт-приспичит, госсподи, что и не сообразишь, делать-то – что? Будто сидишь на камне у трёх дорог… и не поймёшь, котору-то из них выбрать?

Так они переговаривались каждый о своём. И радовались, и удивлялись: как же они хорошо-то понимают друг друга, надо же! Чего ж это раньше-то… эх… Захар слушал женщину согласно кивал головою и смотрел куда-то в сторону Вдруг… откуда ни возьмись, как и в прошлый раз, вылетела диковинная птица в красных перьях и долго-долго кружила в небе над курятником. Шура говорила, а Захар вглядывался и вглядывался в небеса… Он уже не удивлялся редкостной страннице. Он точно знал: это она! Да-да, это Она – его Птица Счастья.

Конечно, свадьбу играли всем бараком! Ну, а как же? На главном месте сидела Ефремовна в новом сарафане и громче всех кричала: «Го-о-рько!»

Платье

– Что, совсем плохо? – спросила аптекарша. Алинка опустила голову, кивнула.

Не разбирая дороги, девчонка бежала из аптеки, прижимая пакет с лекарством. У салона, что недавно пристроили к артельному швейному цеху, дорогу загородила бортовуха – рабочие выгружали рулоны материи. Алинка, торопливо обходя машину, бросила взгляд на витринное окно. – «О-о… Как-кое платье!.. Нич-чего себе!» Девушка приостановилась, подошла. – Миловидная кукла-манекен в чёрном платьице с белым ажурным воротничком и манжетами на рукаве улыбалась кому-то, глядя пушистыми ресницами поверх Алинкиной головы. Прильнув к стеклу, Алина заворожённо рассматривала платье – «Вот это да… Вот бы… мне такое… с теми чёрными лакировочками…»

Мама в прошлый раз на барахолке купила дочке совсем ещё новые туфельки, а подходящей юбочки или платьица не нашла. Так Алина ни разу лакировочки-то и не надела. «А ведь под туфли-то как раз и подошло бы это платье…» Девушка живо представила себя вместо манекена… Ой, какая она была бы хорошенькая! – Чёрный шёлк красиво бы оттенял белую кожу, пепельные волосы… «Ха! Девки в группе сдохли бы от зависти! А уж Вовка-а… вообще, с ума сошёл бы, точно! Да… И капрончик-паутинка есть под лакировки!»

Алинка забыла всё на свете. «Платье, платье… Вот купить бы…» Подойдя ближе, она увидела ценник. «Ничего себе, дороговизна какая!..» Девушка закусила губы. «Где взять деньги?.. Ещё и мать слегла… Бабушкина пенсия… ой, «пенсия» – одно название! на хлеб и то не хватает. Была бы хоть у меня стипендия – можно было бы добавить. Но… трояков наловила – стипендию не дают… Вот так всегда: захочешь чё-то, как у людей… а денег вечно нет! Чёртова жизнь… – девушка вздохнула. – Ну и ладно, куда щас в этом платье-то пойдёшь – мамка болеет. Да… умрёт наверно… Охх… конечно, умрёт… – Алина всё стояла у витрины не в силах оторвать взгляда от красивого платья. – А… а в чём я её хоронить-то пойду?., вот именно, в чём?.. – Она задумалась. – Хм, как это «в чём»? Вот же платье! И такое красивое! Как на меня сшито! Да с ту-уфельками-лакировками… О-о-о!..» – Алина снова посмотрела в витрину. Кукла в роскошном платье равнодушно улыбалась. «Ммм… платье… денег-то нет же… нет денег, как всегда! Мамка на трёх работах пашет, а денег вечно нет! – всё более раздражаясь, думала Алинка. Она готова была вот-вот заплакать. Мысли о платье не давали покоя. – Продадут!.. Продадут же! Чё же делать-то?..»

Она приплелась домой, бросила на стул у маминой кровати пакет с лекарством. Рядом топталась бабушка-Ефремовна. За столом братишки готовили уроки.

– Алинушка, подай-ка полотенце, сичас врачи приедут укол матери ставить.

– Да подожди ты… со своим полотенцем… – всхлипнула Алинка.

– Рази случилось чего?.. – Ефремовна с испугом посмотрела на внучку поверх очков. – Чего случилось-та?..

– Купят! Сейчас купят… понимаешь?!

– Чего вёньгашь? Скажи толком, кто купит? чего?

Внучка, всхлипывая, рассказала, какое чудесное платье она только что видела: чёрное с белым ажурным воротником!

– У меня и туфли к нему есть… и капрон… знаешь, как мне будет красиво! – слёзы градом полились из голубых Алинкиных глаз.

Ефремовна так и села на стул. Оклемавшись маленько, сдавленно воскликнула:

– Постыдись, Алинка! Какое платье?! Да ведь каждая копейка на счету, ты же сама знаешь – матери лекарство надо.

А мать былинкой лежала с полуоткрытыми невидящими глазами, обнажив зубы в лёгком оскале. Казалось, она не слышала ничего.

– Дай… деньги… дай… – не сжимая губ,