Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

и по праздничкам. А назовите того на Урале, кто откажется? Нет, всем парень был хорош, ничего не скажешь. Незадолго до войны свадьбу сыграли. Неплохо жили, в достатке. А вот детей не нажили. Кто виноват, так и не поняли… Бог не дал. Несмотря на свои не совсем уже молодые годы, Захар и сейчас оставался таким же могучим, только ссутулился маленько.

* * *

Наутро, после разговора с Ефремовной, Захар с удочками собрался на пруд. Есть нынче рыба или нет, он толком не знал. Да и рыбак-то он был не ахти какой. Но видит: народ ходит, и он решил. И, правда, чего дома сидеть в чистое светлое утро? «Хоть природой подышу». Не успел на крылечко подняться, слышит: вопли из соседнего подъезда! И выскакивает растрёпанная молодайка с роскошным фингалом под глазом: «Кар-рау-ул! Люди добрые! О-о-ой! Убивают!» Баба увидела дворника. – «Дядя Захар, спаси, за христа ради!»

Захар глыбой врос в землю, ожидая молодухиного мужа-обидчика. Глядь, тряся волосатым пузом и поддерживая обеими руками кальсоны, босиком выныривает свирепый хозяин с большой плюснутой головой, похожей на тыкву, из которой торчит слипшийся кучерявый кустик.

– Ах ты ж, гадина, а! Жалко тебе на опохмелку дать? Мужу родному? – истошно орал он на жену. – Я ж тебе только вчерася всю получку отдал! И уже нету?! – Пузан скакнул к Захару, за спину которого спряталась женщина. – А ну, коза, где деньги заныкала? – Он сбавил голос: – Да иди же сюда, зарраза, не боись! Иди, горрю, по-хоррошему, а то хужей будет!

Молодушка вся трясётся, хватает Захара за спину.

– А ты, хрыч старый, не встревай в семейную жизь, понял? – визжит бузотёр дворнику, стреляя на него заплывшими глазками, – не встревай, горрю и бабу мою отпусти, а то… ща и тебе врежу… по ссоп-патке! – Буян сунул под нос Захара свободный от портков жирный кулак, – чуешь… чем пахнет? Лучше не зли меня, сказал!

Курятник мигом очнулся от сладких снов и прилип к окошкам! На Захара наплывала глухая злоба. Он мрачнел…

– Ты… перед кем это кулачишкой мельтешишь, а? вьюн ты чёртов… Перед Захаром?.. – дворник сжал руку злыдня так, что, казалось, из руки вот-вот соки польются. – У-убью, сволочь! Я те покажу, как над женщиной издеваться!

Пузан вскричал! Извиваясь червяком и отмахиваясь второй рукой, он выпустил кальсоны. Исподники упали, открывая голую задницу скандалиста. Пытаясь подцепить подштанники ногами, он запутался в них и повис на ручище Захара. Зрители из окон грохнули дружным смехом, засвистели, захлопали в ладоши. – «Правильно, Захар!», «Поддай ему!», «Во цирк-то с утра пораньше!» Захар разжал ладонь. Дебошир, прикрывая мужскую гордость, лежал в пыли, тяжело дышал и сплёвывал грязную слюну. Он злобно поглядывал на своего судителя в ожидании удара. Тут… встрепенулась молодайка! замотала патлатой головой и вдруг заревела благим матом, испуганно мигая красным фингалом: «Дя-адь Захар, только не бей его! Не бе-ей! – И тут она заколотила Захара кулаками, – да не трогай ты его, сказала! Он же больной весь… да ты чё сам не видишь, что ли-и!..»

Захар окинул брезгливым взглядом обоих. «Да пош-шли вы! Руки об вас марать… А ты, сукин сын, запомни: ещё раз вылезешь на двор со своим погонялом… Короче, не обижайся». Он поднял рыболовные снасти, оброненные в разборке, и направился к своему подъезду. На пруд идти расхотелось.

Парочка «циркачей» вселилась в курятник всего две недели назад, и это был их первый дворовый концерт.

На крылечко вышла наблюдавшая из окна тётя Шура с полотенчиком и с полной чашкой пирожков. Разложила на прикрылечную тумбочку скатерть-самобранку, ласково пригласила:

– Пробуй, Захар – от Даниловны гостинец. Да и успокойся. – Соседка поставила тарелку, а сама с удовольствием подумала: «Ну и разошёлся – ни раз не видала таким! Вот это – мужик! Не зря Ефремовна хвалит». А вслух сказала: – Да уж, правильно говорят: «Милые бранятся, только тешатся». Сам знаешь.

Знает Захар пословицу-то, знает. Уже приходилось ему здесь силушку свою применять – Кольку-Косого утихомиривать, а теперь вот и этого… А жёны… дурочки – удивительное дело, жалеют своих палачей. Конфузясь от внимания соседки, Захар присел на крыльцо, размял было сигаретку, но отложил – курить не хотелось.

– Сядь со мной, Шура. Душу теснит чё-то, так поговорить охота…

Сели – сидят. Женщина пирожок подаёт. Захар ест. А у неё слёзы наворачиваются от жалости и умиления. Она же только теперь подумала: «А чем же он, одинокий, питается-то? Господи…»

– Щас за чайком схожу. А… может, ко мне подымемся – там и поговорим?

– Да нет, Шура, айда тут посидим. Ты гляди, какая нынче погода-то хорошая, на удивленье прямо. И паровоз не чухает, не коптит. Ты…это… не суетись, я к сухомятке-то привычный. Поговорим давай.

По небу плыли серебристые облака, и пахло жасмином. А на крылечке – слово за слово, да слово за слово текла неторопливая беседа людей, хлебнувших жизни. Время шло, а они всё говорили и говорили… Незаметно на курятник опустилась вечерняя прохлада. Пузик, целый день носившийся где-то, опять улёгся у ног Захара, и как-то уютно стало всем от прохладного ветерка, от выкликов стряпухи-Даниловны: «барабанные палочки!», от гогота доминошников. Покусывая сигаретку, размышлял Захар о фронтовых друзьях-товарищах, что сидят в его сердце и будут там до последних его дней:

– Нету их уже, Шура, в земле они. Часто снятся. Я вот ночью, бывает, раздумаюсь… да всё пучусь в окно… Час, вроде как, сплю, а другой час – пучусь… А тут котяра со стаек начинает орать – гарем созывает. Пузик их гонять возьмётся – не уснёшь опять… Вот так моя ночка и проходит. Ночь-собака, длинная – обо всём успеешь передумать. Всё в голову лезет. Заодним и мамку свою, покойницу, вспомню. Взгляд у неё был тяжёлый, ух! Бывалочи, как гаркнет! Так у меня, у шпингалета, трезвон в ушах полдня стоит! – мужчина засмеялся. – А я вот, вроде, спокойный – во мне отец мой сидит. И дед-сапожник – такой же молчун. Не-ет, по молоду-то я маленько… дурковатый был – боролся со всеми, где надо и не надо. – Захар перехватил сочувственный взгляд соседки. – Да, Шура. А то вот… Митяй встанет перед глазами – молодой мужик, вместе в госпитале врачевались. Его, кавалериста, ударила в лицо ошалевшая от воя сирен и взрывов собственная лошадь. Он упал без сознания. Долго-нет лежал – не помнил, но отошёл, очухался. Как потом Митяй говорил, что лошадь-то рядом стоит, и – тишина в башке… Митька весь в крови, кой-как заполз на лошадь, и она, виноватая, принесла его,