Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

кровососов. Ребятишки папуасами скакали у дымного костра, нарываясь на окрики дворника. Обитатели гаража тоже околачивались неподалёку. – Петушок-хозяин созывал курочек к найденному зёрнышку. Пёстренький цыплёнок, попискивая, бегал среди голубиной стайки, тыкался клювом, выискивая червячка. А розовый поросёнок-Борька, привычно подымая пыль и роя землю мокрым пятачком, радостно шнырял по двору, задрав крючковатый хвостик и роняя из себя навоз. Хрюкалка даже не догадывался, что жить ему оставалось всего – ничего: до первых белых мух.

А пока… пока сквознячок трепал верхушки тополей, ещё местами голубело вечернее небо с рваными тучками. Пахло дымом и сосновым тёсом, сваленным возле гаража. Сипел и сердито пыхтел горячий товарняк-паровоз за базой на переезде, и в сладкой истоме замирали бабочки на колючем мазутном татарнике…

А из Рыбинских окон, уже как повелось, оглашал местность пир на весь мир! Подхваченные мощным хором гремели застольные про рябину кудрявую да про защитну гимнастёрку под бурный гогот и крики «ура!» Барачные игральщики: картёжники, лото- и доминошники, между своим делом, с удовольствием подмурлыкивали грампластинкам и горластой Рыбинской братии из настежь открытых окон. И гулянье было в самом разгаре, когда во двор курятника спешно подкатил газик и остановился у весёлых окон. Два крепких молодца заскочили в подъезд. Разноголосье враз смолкло, послышался смятенный вопль Рыбихи: «За что-о?!» И через пять минут вышел растерянный Валерий Андреевич в наручниках и в сопровождении тех крепышей. Барачные, не успев опомниться, разинули рты… А чуть опомнившись, раскудахтались:

– О-ой… я-та ить думала… это гости… а они… вона-ка – минцанеры!.. – громко сокрушалась бабка-Ефремовна.

– Посодют теперчи… – смело предположила Евдоха.

– Да что ты людей-то морочишь: «посо-одют»! – зашикали на неё со всех сторон. – Бедный Валерий Андреич… какой человек…

Но суд не разделил симпатий барачных почитателей и отсыпал кумиру целых двенадцать лет!

* * *

Дни шли за днями. Рыбин Валерий Андреевич отсиживал срок в городской колонии. Случались свиданки с Раисой и сыновьями. А вот с соседями из родного курятника встречи не разрешались – те было сунулись, но… увы. Заключённый читал душевные письма, радовался гостинцам от близких и соседей. Его сыновья росли, учились. Игнашка, откормив борова, получил хороший барыш. А в дни каникул бегал от дома к дому с сумкой – помогал Нюрке-почтарихе. Порою сам и доставлял от отца из застенков радостную весточку. А иногда вечерком после дел хозяйских парнишка нет-нет да и подсядет к бабушкам-старушкам вставить пару-тройку слов да покалякать с ними за жизнь. Артур же усиленно занимался – оканчивал школу. А Рыбиха… А у Рыбихи, что ни день, то пьянка, что ни вечер – гулянка! «Нужные» гости куда-то порастворились, а приходила теперь разнокалиберная публика: синюшная, нечёсаная, небритая. Откуда она слеталась и с перепоя устраивала зычные разборки? Частенько Глеб Андреевич крепкими кулаками мытарил Раису – учил её уму-разуму. Она с воем и криком, в чём была, в том и убегала в крапиву. Там в крапиве-то, за сарайками, и пряталась. Так что трезвой Рыбиху уже никто и не видел.

– На что квасят? На какие шиши? – гадал барачный люд.

– Добро в комиссионке распродают, – поясняла ранее приближённая к дому Даниловна, – ковры да хрусталь власти конфи…ксовать не сумели: Валерий-то Андреич всё на брата своёго, Глеб Андреича, переписал – вот и шикуют.

– Ой, глаза бесстыжия… Хоть парнишек бы постесня-лися… – пуще всех бурчала Ефремовна. – Ну ладно бы она – и так всюё себя пропила, ну… а он-та? Брат ведь рбдный, где же совесть: устраивать бессусветные пьянки да братову бабу и… обрабатывать! Тьфу…

– Ха, совесть! скажешь тоже! Там, где совесть была, там… знаешь чё выросло? Не-ет, совесть по нонешним-то временам – обуза для человека, – смеялась Пердя.

А Глеб Андреевич, и правда, дневал и ночевал у Рыби-хи. Что там промеж ними творилось – можно было только догадываться. Однако, на удивление всем, мальчишки относились к дядьке уважительно и на шум да гам внимания не обращали.

А вчера после тяжёлого «сабантуя» Рыбиха, разогнав гостей, а, заодно, и, лихо послав к чёртовой матери Глеба Андреевича, осталась одна. Ребята на выходной ушли с ночёвкой к деду – отчиму Раисы. Голова её была свинцовой и то и дело сникала на грудь, набухшие глаза слипались. Завалившись на косяк, Раиса дрожащими руками кое-как закрыла дверь. На немощных ногах шагнула в комнату и – рухнула на пол. И вдруг раздался страшный взрыв грома с раскатистым треском! Ярко-голубые молнии ворвались в комнату и ослепили глаза! Всё вокруг закрутилось-завертелось с ужасающей быстротой! Вихрем закружился пол, а вместе с ним с бешеной силой закружилась и сама Раиса. Её мутило. «Охх… ммм… пло-охо…» Тошнота яростно подкатывала к горлу, во рту пересохло, а в груди полыхал нестерпимый пожар. Вот кто-то опрокидывает на её тело пудовый валун. Булыга с неимоверной силой давит и давит… и сдавливает грудь так, что… нечем дышать… её сплюскивает в лепёшку! «О-о-ой…» Она уже слышит, как хрустят её кости.

«…Бо-о-ольно-о…» – мотала свинцовой головой, мычала и скрипела зубами от адской боли Раиса. Она задыхалась… ртом хватала воздух, а воздуха не было. Она судорожно царапала ногтями пол, и боль становилась невыносимой. Страдалица, собрав последние силы, раскрыла тяжёлые веки – на неё изо всех углов и щелей, не мигая, пристально смотрели поросячьи рыла… свирепый огонь ухал из оскаленных глоток. Рыла, стуча копытами, приближались, злобно визжали, хрюкали и шипели, готовые сию минуту наброситься на неё… Распахнув огромные чёрные крылья, раскрыв хищный клюв и выпустив острые когти-кинжалы, прямо над лицом Раисы чёрной тучей парил её любимый коршун со статуэтки. Он, заслоняя свет и молнии, вот-вот готов с силой вцепиться в неё и растерзать в клочья! Тут из-под кровати раздался оглушительный хохот! Скоро вся комната утонула в нескончаемом визге и хохоте, хрюканье и шипенья. И среди всей катавасии сквозь пелену женщина услышала голос… Игнашкиного хряка-Борьки! А… вот он и сам – Борька, стоит на копытах во весь рост! «Сюда её! Сюда-а!! – душераздирающе визжал Борька. – Раздевайся!»

Несчастная лежала, и вся тряслась, лицо дёргали судороги. Хряк мокрым пятаком обнюхивал её. Женщина прямо перед собою отчётливо увидела кроваво-огненные глаза борова под белыми ресницами. Ощутила холодную слизь с Борькиного пятака. «Рраздевайся!» – вдруг пронзительно взвизгнул он. Рыбиха выла в голос от страшных мук и стягивала с себя одежду. «Ползи!» – со всей силы стеганул её плёткой хряк. Коршун, хлопая крыльями, взлетел к потолку. И вот Раиса, нагая, пытается ползти на четвереньках, слабые руки подламываются. А вдоль стен дико хохочут, визжат и мяукают свинячьи морды, дёргая вислыми ушами. Раиса