Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

спотыкается о половики и порожки, а боров, стоя над беднягой, всё стегает и стегает её с обеих сторон. Раиса падает в изнеможении… Коршун тотчас впивается в тело жертвы. Скотские рыла с диким рёвом набрасываются на неё, клыками вонзаются в горло… Все рвут и раздирают Раису на куски и… жадно с хрустом пожирают её!

Утром

За какие-то сутки беспрерывного ливня с громом и молнией барак-курятник было не узнать: насквозь мокрые стены почернели. Кругом – потоп. Вот забота Захару: лишний раз метёлкой махать да реки выгонять со двора!

Ещё чуть моросило, но небо от горизонта окрашивалось синевой – верный признак, что дождь вот-вот прекратится. Дядька Захар уже на улице. Лохматый Пузик ему рад-радёшенек! Пёс, горячо дыша и вывалив красный язык, до одури сигает по лужам. Глаза его блестят, от раскалённого дыхания густо несёт псиной. Он промок, но, похоже, надоело ему безвылазно корпеть в будке после грозовой ночи, где он сидел и всю ночь выл! И дядька Захар сквозь сон услышал этот вой. Встревоженный он встал, подошёл к окну. «И чего не спится? В будке тепло, еды – полон таз… – Дворник не увидел ничего подозрительного. – Барышню, видать, захотел». Сонно почёсываясь, Захар зачерпнул кружку воды, залпом выпил и спокойно заснул. Да и барачный люд, между прочим, тоже обиделся на Пузика: «Жуть какая-то… воет и воет… спать не даёт» Оно и, конечно, кому же охота в дождливую ночь вылезать из тёплой постели? Ну повоет, да и перестанет! А Пузик чуял…

– Молока! Молока парного – Рыбиха помирает, скорей отпаивать надо! – бегала по курятнику тётя Шура.

– Да где ж его взять парного-то?!..

* * *

Тихо горела свеча. В комнатах было душно и пасмурно. В дальнем углу громоздились венки с искусственными цветами, красными и чёрными лентами. А на лавке под иконой во всём белом смиренно лежала Раиса… Возле неё молча топтались сыновья. На табуретке с печальным лицом сидел небритый и сейчас похожий на попа Глеб Андреевич в длинной ситцевой рубахе и тёмно-коричневых сапогах. «О, хосподи, – вздыхая и заикаясь, бормотал он срывающимся голосом, – Рая-Рая… какая короткая и бестолковая твоя жизнь…»

Народ прибывал. В квартире и на улице собрался весь двор и, укоризненно качая головами, цепко, на лету, ловил Глебово спотыкающееся бурчание. А в ответ его резонным словам слышалось: «Как будто он сам жил по-другому!» – «Да сам и затянул её в омут-то!» А Глеб Андреевич, не слыша пересудов, встал, отёр смуглою рукою пот с широкого лба своего и, закатывая глаза под взъерошенными бровями, перекрестился на икону: «Прости хосподи!», нервно кашлянув, снова перекрестился уже на покойницу: «Прости меня, Рая…» Мужик часто моргал и вытирал мощным кулаком слёзы. Постояв чуток, Глеб Андреевич шумно всхлипнул и, ссутулившись, вышел. Больше его никто никогда и не видел. Говорят, уехал в Армавир к какой-то родне. А жить к ребятам пришёл дед – Рыбихин отчим.

* * *

Да, думать не думалось Валерию Андреевичу, что вкатят ему такой большой срок. Тем более, надёжная защита – вот она, под рукою, которую он кормил и поил с этой самой руки. Ан, нет! Надёжа эта, спасая свои головы, разбежалась, как вши по штанам. А ему, кормильцу-поильцу, вдули по полной программе! да ещё и с конфискацией! Но, слава богу, отбирать было нечего – всё переписано на брата – для детей и Раечки. Уж Глебушка-то не оставит. Брат ведь, и тоже – Рыбин.

Не забудет, поди, братец-от, как Валерий ему с малолетства всю жизнь помогал. Парнишка-то рос задиристым, да и в учёбе не слишком усердным. А потому старший вытягивал его с уроками, а на улице шпану от него отгонял. И, когда по молоду Глебку за драку посадили, Валерий и адвокатов оплачивал, и передачки отправлял. А по выходу Глебки из мест отдалённых и с комнатой в соседнем бараке ему подсобил. Ну а как иначе-то? Валерий же брат. К тому же, старший – младшему помогать должен. Но Валерий Андреевич уже на своей отсидке всё чаще и чаще вспоминал историю, которую прочитал в далёком детстве и которая вонзилась в память и теперь не давала покоя. Да и слухи кой-какие до него в колонию доходили… А история такая: два брательника – старший и младший, верхом на конях спасались от волчьей стаи. И вот, понимая, что обоим не уйти, младший на скаку перерубил связки коню старшего брата. Волки набросились на упавшего, а этот… ускакал. И сомнения, и беспокойства одолевали Валерия Андреевича и, конечно, не напрасно.

* * *

Но вот наступил заветный час, и бывший узник – Валерий Андреевич Рыбин, вышел за тяжёлые ворота на свободную красивую улицу, местами заросшую курчавой травою. Остановился… вдохнул свежего воздуха – хорошо! Шумели берёзы, предвещая грозу. По небу прокатывалось ленивое ворчание грома. На темнеющем небосклоне поблёскивали молнии. Нет, ничего в мире не переменилось: тот же гром, те же молнии, и те же воробьи и голуби хлопочут под ногами. И люди… спешат, спешат куда-то, торопятся. И никому дела нет до него…

– Валерий Андреевич!

– Папа!

Огляделся… «Ой… Игнашка с Артуром… как раз вовремя! Смотри-ка ты, совсем взрослые… парни прямо. А рядом… кто это? Дядька Захар с тётей Шурой! Вот молодцы-то! Постарели…» И хоть по возрасту они не так уж и далеко ушли от Валерия Андреевича, но, почти как и все соседи, он привык их называть «дядей» и «тётей»! Смешно, конечно. Так ведь и они его величают по батюшке. А между тем, на пыльную бетонку уже падали крупные капли дождя, и они гнали отсюда наших героев… в новую жизнь!

А в новой жизни самым удивительным для всех показалось то, что сиделец, вроде, и тосковал по своей золотке – красавице-Раечке, а по выходу из заключения как-то уж больно быстро нашёл себе даму по сердцу!

А что же сыновья-Рыбины? – Старший Артур, окончив танковое училище, женился и уехал по распределению в Германию. А младший – Игнашка… нет, он уже добрый хозяин – Игнат Валерьевич, отслужив в армии, получил там специальность повара. Женился на официантке и, прикопив капитал и ещё подучившись, открыл с женою свой ресторан, где нашлось дело и отцу с мачехой. И все они стали жить-поживать и нового добра наживать!

Марафон

В подавленном настроении возвращалась Груня с Севера, куда она съездила ещё раз почтить память сестры – родной матери Леонида. Вторые сутки поезд